бирателями провожают кандидата Чукотки в Верховный Совет СССР. Чукча Тевлянто войдет в историю своего народа как первый его представитель в Верховном Совете нашей страны.
Тевлянто тридцать один год. С девяти лет он батрачил в верховьях реки Белой у богатого оленевода. В пятнадцать ему доверили собачью упряжку — единственное тогда средство передвижения на Чукотке: он стал каюром и переводчиком у первых ревкомовцев, первых представителей Советской власти в этом ледовом краю. От природы очень смышленый, способный, он выучился грамоте и в числе первых поехал по путевке ревкома учиться в Ленинградский институт народов Севера. В письме, которым его снабдили предусмотрительные ревкомовцы, говорилось:
«Податель сего чукча Тевлянто командируется для получения образования, чтобы, вернувшись на родину, он мог поделиться полученными знаниями со своими сородичами. К тем, кому доведется прочесть это письмо, глубокая просьба: окажите Тевлянто возможное содействие. Своими заботами о судьбе этого гражданина вы поможете сделать первые шаги в деле просвещения кочующих туземцев нашего Крайнего Севера, не имеющих к концу X годовщины Октябрьской революции ни одного грамотного человека. Анадырский ревком, заботясь о судьбе Тевлянто, просит всех лиц, к которым он обратится с настоящим письмом, расспросить его о желаниях и нуждах и телеграфировать при надобности по адресу: Анадырь...»
Так Тевлянто стал первым образованным чукчей. В 1934 году его выбрали председателем Чукотского окрисполкома, а теперь вот выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.
...Оловянная и в третий раз не вышла на связь. Придется лететь наугад. Лезу на гору, в рубку радистов. Баранов снял наушники, пожал плечами и недовольно буркнул: «Гухор!» Я уже знал, что так именуется дурной нрав коротких волн. Пишу сообщение на свою базу, что первого декабря предполагаю быть дома, прошу давать Оловянной погоду и прогноз синоптика.
Вышел из рубки и не поверил своим глазам: здание аэропорта, строй кунгасов и катеров, мой самолет вотвот поглотит туман, накатывающийся из-за мыса Обсервации. Верхняя кромка тумана закрыла мыс, стала подступать к моим ногам. Сердце сжалось от предчувствия беды.
220
Бдительный Остроущенко уже ждет меня с вопросом
в глазах. А видимость сто — сто пятьдесят метров...
А что, если?.. Терять целый день — в нашем положе-
нии...
И вот мы с Тевлянто и Столоповым в самолете. Замирает сердце: не приходилось мне взлетать в тумане, даже не слышал о таких случаях.
Посылаю вперед сектор газа, прижимаю его к упору: машина трогается, бежит все быстрее, вот она уже в воздухе...
Перегруженная машина дрожит, карабкаясь в высоту. На крыльях оседает иней, скорость подъема падает. Не свожу глаз с альтиметра. Его стрелка медленно ползет по шкале. Сто пятьдесят, двести восемьдесят — все то же. Черт возьми! Мгновенный испуг схватил за сердце, на лбу выступила испарина: шарик «пионера» ушел в сторону, стрелка наклонилась в другую, в левую щеку задувает струя. Скольжение с креном — один миг до штопора. Убрать левый крен!
Высота — триста тридцать. Кажется, наверху светлеет? Точно светлеет. Триста пятьдесят. Ух, наконец-то! С небольшим креном самолет вываливается из мути. Все во мне поет и ликует.
Становлюсь на курс и теперь могу поглядеть в зеркало. Саша поймал мой взгляд, показал, улыбаясь, большой палец. За его спиной вижу бесстрастное лицо Тевлянто. Он первый раз в воздухе, думает, что лететь так и положено.
Бесконечная белая пелена закрывает землю до горизонта, во все стороны. Над ней, как единственные признаки земной тверди, возвышаются красивые, но жуткие ребра Золотого хребта. И я понимаю, что ошибся в Анадыре: это не морской туман.
...А тут еще Оловянная не отвечает! Держим связь с анадырским Комбинатом и Перевальной: в обоих пунктах видимости нет.
Сообщение удручающее. Куда деваться, если туман уже и за хребтом? По-прежнему держу курс на Оловянную. Набрал почти три тысячи метров. Тщетно ищу малейшего потемнения в облачном покрове. Минуты тянутся бесконечно...
Только за пять минут до посадки я мог воскликнуть: «Ура!» Рядом с кромкой тумана, словно по заказу, открылась Оловянная. Сбросив газ, с ходу планирую на лед бухточки. К нам бегут люди, но я, здороваясь на ходу, врываюсь в рубку радиста Миши Воронина:
221
— Сто чертей тебе в печенку!..
Мой запас гнева сразу же иссяк, когда я увидел разобранный передатчик, осунувшееся лицо радиста...
Быть или не быть?
Володя Столопов забрал из багажа шесть посылок для избирательных участков южного побережья. Еще засветло на собачьей упряжке он и Тевлянто выехали в ближайший поселок Конергино. Тамошние чукчи первыми увидят своего кандидата в депутаты Верховного Совета СССР. Из Конергино на собачках документы будут доставлены дальше. Намеченный план начал осуществляться, и как же я был рад, что не спасовал перед туманом в Анадыре!
Утром первого декабря меня разбудили хлопки мотора. Торопливо одеваясь, ругался: «Проспал!» Выйдя из дома, увидел, что солнышко еще не взошло, над заливом высветились синие морозные сумерки. Небо безоблачно, никаких признаков вчерашнего тумана. Интересно, что в горах и на севере? Иду в рубку. Воронин работает на ключе, молча протягивает мне бланк радиограммы: «Перевальная. Полная облачность, из-за темноты высота не определяется. Минус двадцать пять. Видимость один километр».
— А база? Ванкарем?
— Не явились. Подождем еще...
Не зря говорят, что самое тяжкое — ждать и до нять. Правда, еще не рассвело, в моем распоряжении не менее двух часов до вылета, можно в крайнем случае прихватить и третий. Но неопределенность всегда противна. Не зная, куда себя девать, направился к Мохову:
— Горы закрыты, с базой связи нет. Что делать будем?
Завидное свойство у моего бортмеханика — в любых условиях он сохраняет душевное равновесие. Казалось, ему неведомы страх, растерянность, сомнения. Вот и сейчас, закончив свою работу, оглядев самолет со всех сторон, Саша приблизился ко мне походкой сильного, уверенного в себе человека. Неторопливо сказал:
— А что, наверное, у повара чай готов? Погреемся
перед дорогой и полетим...
— Как же мы полетим, все закрыто?
— А может, где и не закрыто. Полетим — увидим. Не сядем — вернемся обратно. Здесь день большой, а бензина хватит!
222
Тевлянто и Столетов вернулись из Конергино поздно. Благоприятное время — тот резервный час, на который я мог бы задержаться с вылетом,— было упущено. Досадно. Упрекать, однако, их не стал, ведь они были заняты делом, ради которого прилетели. База так и не ответила. Пришлось подниматься в воздух без связи.
Верхняя кромка облачности над хребтом оказалась на высоте двух с половиной тысяч метров и сразу же стала опускаться. Верчу головой в надежде увидеть гделибо разрывы в облаках. Тщетно. Довольно скоро мне становится ясно, что посадка в Амгуэме отпадает. Надо ждать. Может, откликнется база, может, через сто —- сто пятьдесят километров изменится обстановка.
В зеркале вижу лицо Тевлянто. Глаза его закр Видимо, ночью поспать ему не пришлось.
Стало заметно темнее. Глаза слезятся от напряжения. Наконец на горизонте что-то обозначилось. Еще пять минут, и показался — четко!— возвышающийся над туманом мыс. Пройдя над вершиной скалы и развернувшись в сторону базы, увидел, как и надеялся, размытые контуры ангара, нашего дома. Через пятнадцать минут один за другим загорелись костры на посадочной полосе. Даже не верится, что я поднялся отсюда всего три дня назад!
...Пятьдесят метров — ничего не вижу. Тридцать метров — справа силуэт дома. Успеваю заметить бегущих к ангару людей. Впереди желтеет, увеличивается, становится ярче оранжевое пятно. Уже их два... Попадаю на полосу точно. Удивляюсь мягкости посадки: такая не всегда удается и днем...
Когда я представил нашим авиаторам Тевлянто и Володю Столопова, то-то было радости у моих товарищей! Нежданно-негаданно у них в гостях кандидат Чукотки в депутаты Верховного Совета, за которого они скоро будут голосовать.
За ужином, когда я поднялся, чтобы предоставить слово Тевлянто, от тишины, от сияния глаз, облучавших меня, в горле запершило. Я понял: в том, что мы прибыли, товарищи видят нечто высокое, то, что достигается усилиями не одного или двух человек, а коллективом, сплоченным общественно важным делом.
Тевлянто тогда сказал:
— Спасибо тебе, Миша Каминский, и тебе, Саша Мохов, спасибо всем вам, авиационные люди, за то, что помогаете моему народу. Я был батраком, был совсем неграмотным. Советская власть учила меня в Институте
223
народов Севера, а теперь доверяет быть членом прави тельства. Я буду очень стараться оправдать доверие. Бу ду, сколько хватит сил и умения, помогать своему наро ду учиться жить по-новому...
АЛЕКСАНДР ПОМОРСКИЙ
ДАЛЬНЕВОСТОЧНАЯ
Идет страна походкою машинной, Гремят стальные четкие станки. Но если надо, выставим щетиной Бывалые упрямые штыки.
Стоим на страже Всегда, всегда. Но если скажет Страна труда:
«Прицелом точным — Врагу в упор! Дальневосточная, Даешь отпор! Краснознаменная, Смелее в бой!..»
Полки придут и с севера и с юга, С донецких шахт, из забайкальских сел,
Свою винтовку — верную подругу — Опять возьмет ударный комсомол.
Дальневосточная Опора прочная.
Союз растет, непобедим. Что нашей кровью завоевано, Врагу не отдадим!
Нам не забыть стальной и грозной силы Когда дышала гибелью земля, Когда луганский слесарь Ворошилов Водил полки по скошенным полям.
Дальневосточная, Опора прочная,
Встречает яростью войну, Она хранит рукой железною Свою рабочую страну.
Нам не забыть победы и уроны, Степной огонь — свинцовую пургу.
224