ся в собственную жену все больше и больше. И он не постеснялся бы хоть кому признаться, что не он, а она командует, нет, не командует — направляет их семейную жизнь. Только чересчур уж волнуется, если он задерживается в поездках.
— Знаю, что глупо, но ничего не могу с собой поделать. Ты же такой отчаянный. А тут, говорят, еще какието хунхузы появились. К нам вчера двух шоферов раненых доставили. Автоколонной ехали, и то обстреляли их. А вы же одни.
Морозов не стал объяснять ей, что, действительно, гоминдановцы начали создавать подпольные воинские формирования, и те дошли до такой наглости, что нападали по-бандитски на мелкие подразделения или автомашины. Не сказал и о том, что командование решило положить этому конец — сформированы подвижные отряды, которые быстро очистят все районы, где находятся советские войска. Немного осталось безобразничать бандитам... Не сказал и о том, что в самый Харбин гоминдановцы заслали террористов, чтобы нападать на советских офицеров.
Морозов и его друзья тогда еще не понимали, что атомная бомба, уничтожившая сотни тысяч жителей Хиросимы и Нагасаки, и эти гоминдановские банды были только зародышами той холодной войны, которую вскоре после победы развернут бывшие союзники против Советского Союза, вынесшего всю тяжесть войны против гитлеризма и милитаризма в Европе и Азии.
...И настал день парада Победы в Харбине. День, который все, кто в нем участвовал, запомнили на всю жизнь. Если уж на Родине каждый парад — дело хлопотливое, ведь каждая часть, каждое подразделение хочет показать себя лучше других, то что же говорить о параде Победы в чужой стране?
А кому досталось больше всех, так это майору Марштейну и его подчиненным. Всем командирам, которые готовили свои части к параду, даже и не снилось, чем и сколько пришлось заниматься им. И, пожалуй, никто в этот день не нервничал так, как они.
Но вот войска выстроились на прилегающих улицах, за войсками собрались колонны жителей города: китайцы, русские и даже японцы.
Неподалеку от трибуны, на которой находились маршал Р. Я. Малиновский, члены Военсовета округа и армии, стояла МГУ. Никогда еще на ее долю не выпадала такая почетная обязанность. Экипаж ее выстроился ря-
430
дом, ожидая сигнала начать трансляцию. Стояли плечо к плечу, торжественные, подтянутые, с наградами на груди. Капитан Морозов скосил глаза на них: «Орлы!» Лейтенант Королев, заметив его взгляд, чуть подмигнул.
— Якуб, Федотович! По местам! — скомандовал Морозов, увидев знак, поданный подполковником Марштейном.
Ровно в 11.00 командующий парадом генерал-лейте- нант Козаков отдал рапорт принимающему парад гене- рал-полковнику Белобородову, который затем обратился с речью к войскам и населению. Отгремело «Ура!». Снова зазвучали слова команды, и неподвижные до этого квадраты войск пришли в движение.
Первыми мимо трибуны двинулись воины дивизии генерал-майора Черепанова. Эта дивизия штурмовала Муданьцзян, прошла с боями пятьсот километров. Сверкая наградами, начищенными пуговицами, пряжками, сапогами, шли воины-победители. Шли четкими квадратами из двенадцати шеренг по двенадцать бойцов. Четкий шаг сотен пар ног, словно гигантский ударный инструмент, усиливал марш сводного оркестра.
За пехотой промчались пулеметные тачанки, горные орудия. Затем появилась мотопехота; за машинами на буксире — противотанковые орудия, тяжелые минометы. Потом показался бог войны — артиллерия. Гигантские пушки, влекомые мощными тягачами, катились неторопливо, важно. Те пушки, которые разнесли хваленые укрепрайоны, считавшиеся квантунскими вояками неприступными. За пушками бесшумно промчались прославленные «катюши».
Завершали парад танки. Во главе их колонны — Герой Советского Союза полковник Онищик. Это его танкисты первыми ворвались в Муданьцзян и первыми
вошли в Харбин...
Капитан Морозов смотрел и вспоминал тех, кто не дошел до этого парада победителей, до этого дня. Последним из них был Юра Доронин — рядовой армейский газетчик и большой души человек.
Оболваненный самурай убил не только его, он убил в нем и книгу об этих живых: так же, как гитлеровцы убили не только Игоря Пермина, но и его исследования. Остались дела всех тех, кого забрала война. Они оставили свои незавершенные дела им — живым. И книги о войне напишут, хорошие книги, но все-таки не будет той книги, которую собирался написать Юра.
431
Если бы Морозов мог писать, он написал бы о своих друзьях: с кем воевал, кого потерял, написал бы о своем-
— о том, что он сам пережил, что видел. И пусть его сектор обзора был узким, ограниченным тем пространством, на котором действовал его взвод или громкоговорящая. Но все, с кем он был рядом, были воинами Великой Отечественной.
Борьба шла и сейчас. На переднем плане ее находились подполковник Марштейн и его подчиненные. Сложная, напряженная борьба. Морозов в ней участвовал, пусть его роль и не так велика. Многие из них потом займутся наукой, напишут диссертации, ученые труды. Но вряд ли из этих трудов кто-то узнает о его боевом друге белорусе Якубе Гавриловиче, прошедшем войну с самого начала, потерявшем всех родных; только о судьбе жены пока он не знает ничего определенного.
Война принесла ему столько горя, что, казалось, ему ли до горя других. А Якуб прибыл сюда, в маньчжурские сопки, чтобы покончить с последней войной. А что узнают о Подсосенко, который делал на войне свое обычное шоферское дело, делал так основательно, добросовестно, как работал до этого всю жизнь. Это была трудная, но необходимая для его Родины работа. Он вернется в свой леспромхоз и снова будет работать, как и прежде, словно и не прошел дорогами войны. Написал бы и о Николае Королеве — молодом хорошем парне, каких тысячи.
А может быть, о них кто-нибудь и напишет.
Да разве возможно написать о всех? Да и о тех, кто сейчас в четких квадратах рот проходит мимо них. Весь народ воевал — Отечественная война была. И, наконец, Мир! Только сейчас зримо, каждой клеткой сознания он ощутил — настал Мир.
Тогда, после взятия Берлина — последнего оплота бесноватого Гитлера — они полагали, что с войной покончено, наступил Мир. А он окончательно утвердился только сейчас, здесь, за тысячи километров от земли, породившей фашизм.
И вот эти парни-победители, так четко печатающие шаг мимо трибуны, скоро снимут погоны, сложат награды в заветные места и займутся мирными делами.
Но ведь он, Морозов, тоже окажется среди них. Наверняка. Ограниченно годный... Пусть будет так. Его руки, мастерство нужны будут везде. Даже отец, остань-
432
ся жив, посоветовал бы теперь стать гражданским, а не военным связистом. Сколько надо восстановить, отстроить заново. Заново и лучше.
Морозов вдруг вспомнил свои мысли о Сталинграде, когда мчались в эшелоне через всю страну. Неправильно он тогда думал. В Сталинград надо вернуться. Пусть даже в подвал их дома, где прятались мать и сестра, а на его развалинах насмерть стояли защитники города.
Они отстроят город еще краше. Его уже строят. Но дел еще хватит ему и Нике. Только в Сталинград. Об этом же писала мать. Так думает и Ника. Там снова будет медицинский институт, в стенах которого появится она.
Сколько они еще пробудут на этой земле? Он вчера спросил об этом подполковника Марштейна, но тот только молча пожал плечами. Неизвестно.
Многого еще не знал капитан Морозов, стоя рядом с друзьями на памятном параде победителей.
Он еще не знал, что недолго осталось быть им вместе. Первым их покинет Подсосенко по демобилизации старших возрастов. Он будет прощаться долго, под конец даже изрядно выпьет — у руля МГУ ему уже сидеть не придется. Он долго будет уговаривать всех навестить его, ведь он может угостить такой медовухой, которую, правду сказать, они и во сне не пивали. И Морозов не станет возмущаться, когда Якуб Гаврилович самовольно включит МГУ и специально для Федотовича проиграет «На сопках Маньчжурии»...
Не знал он и того, что и любовь его — Ника — не до конца останется с ним в Маньчжурии и, к огорчению главного хирурга, уедет. Уедет и родит на радость двум бабушкам внучку, а не внука — продолжателя фамилии Морозовых. В письме она пообещает исправить эту ошибку в будущем. Да и что сам он на целый месяц попадет в руки знакомого главного хирурга — фашистский нож напомнит о себе.
Ничего этого он не знал. Он все смотрел на парад. Вот приблизились к трибуне медики, и, как только прошли трибуну, нарушая все порядки, к нему из колонны метнулась Ника и стала рядом.
Эту сцену заметили на трибуне, она вызвала улыбки: жизнь брала свое.
Оба они — Морозов и Вероника —увидели, как маршал Малиновский достал платок и вытер лицо.
— Да! Жаркий был маньчжурский август. Жаркий... — тихо произнес Морозов.
433
П Е Т Р К О М А Р О В
НА СОПКАХ МАНЬЧЖУРИИ
Снова мы здесь, На сопках Маньчжурии снова,
И так же вокруг непогода шумит. Бойцов провожает сурово.
По тем же местам, Где шли гренадеры лихие,
Сегодня проходят и наши полки — Великая слава России.
Один погрустит Над старой солдатской могилой
И в дальний поход заторопится вновь С наказом от Родины милой.
Другой на кресте Забытую надпись читает,
Горячей рукой проведет по лицу: Знать, дымом глаза застилает...
А ветер шумит, Сгибая дубки молодые,
И прежние песни над ними поет — Да мы-то уже не такие.
Мы только вчера Прошли всю Европу с тобою,
На Дальний Восток из Берлина пришли, Готовясь к последнему бою.
Сегодня жена Из радиосводки узнает,
Что бой отгремел и московский салют Победу уже возвещает.
Пусть ветер шумит И тучи проносятся хмуро, —
Мы славно закончили дальний поход, Пришли к берегам Порт-Артура.
1945