Материал: Khrestomatia_po_istorii_Dalnego_Vostoka_Kniga_2

в 1953 году на территории области женщин было 9 процентов, а теперь — 52 процента. В 1953 году было более 17 тысяч школьников, а сейчас —около 50 тысяч. Десятая часть населения — специалисты с высшим и средним специальным образованием.

— Спрашиваете насчет пенсионеров? Они, надо сказать прямо, чаще всего уезжают. Но все же первые пенсионеры появились у нас, на Колыме, особенно старушки. Проблема бабушки здесь — проблема острая, может, острей, чем где-нибудь. Вот и застревает старушка по доброте душевной, несмотря на то, что, как говорится: «Колыма, ты, Колыма, веселая планета, двенадцать месяцев — зима, а остальное лето!» А в общем, многие из нас, наверное, уже насмерть впились в Колыму, в чукотский пейзаж. Все мои дети здесь, все работают. За исключением тех, которые еще учатся. А выучатся, тоже вернутся сюда. Бывает так иногда: зовешь сюда человека, а он колеблется, говорит: «Куда вы тащите меня па Колыму, она у вас еще не обжитая». Мы слушаем и сердимся: «Как так еще не обжитая?» Для нас самих она уже обжитая. Мы-то помним, с чего начинали тут в пятьдесят третьем году!

Моему собеседнику Павлу Яковлевичу Афанасьеву за шестьдесят. Он приехал сюда уже немолодым. Был рабочим, в войну был директором танкового завода; был советским работником; потом — работа в обкоме партии. К тем временам, которые были здесь до пятьдесят третьего года, при Дальстрое, относится строго, судит их по справедливости. Любит детей, любит этот трудный край. Человек, много повидавший в своей жизни, мудрый и усталый. В разговорах с ним чувствуется, что здоровье у него неважное, но и к этому он относится тоже мудро и мужественно.

Летим из Магадана в Анадырь. Мой сосед, Анатолий Иванович Иванов, работает в Магаданском управлении гражданского воздушного флота начальником отдела авиации специального применения. Спрашиваю, что делает его авиация. В ответе, как в капле воды, отражается облик края. Авиация отдела специального применения обслуживает геологов, десантно-съемочные и геодезические работы, гамма-съемки, магнитные съемки, высаживает с вертолетов на точки геодезистов, обеспечивает ледовую и рыбную разведки, разведку морского зверя, занимается лесопатрульной работой, включает

475

в себя санитарную авиацию. Кроме того, ее вертолеты обслуживают скважины глубокого бурения нефти, завозят туда бурильное оборудование и разборные бараки...

Живем на Чукотке у пограничников. Застава. Где только их нет, этих застав! На каких самых дальних прибрежных сопках на материке, на островах, в местах, где приходится применять буквально все — от вертолетов и самолетов до оленьих упряжек и чукотских лыжснегоступов!

Кстати сказать, для несения дежурства среди здешних снегов идет в дело и национальная чукотская одежда— ничего лучше пока не придумано да, наверное, и не будет придумано.

А если заглянуть в историю пограничного отряда, на одной из застав которого мы оказались, то путь его на Чукотку был ох каким длинным! Сформированный в сорок первом году, он прошел через всю Великую Отечественную войну...

Теперь на Чукотке май месяц. Снимаемся вместе с пограничниками на фоне трехметровой стены еще и не думающего таять снега.

Зенитчики. С высокой сопки виден океан. Весна. Но погожих дней мне здесь так и не удалось застать. Здания казармы почти не видно: в снегу —одна сторона по фасаду открыта, но окна с другой стороны выходят в стену снега, поднимающуюся выше крыши.

Обыкновенная солдатская казарма, не хуже и не лучше, чем в других местах. Комната Славы, красный уголок, столовая, где крутят по веяерам кино, — все, как везде, только очень-очень далеко. А рядом —тончайшая техника, станция слежения и обнаружения самолетов, локаторы, улавливатели, слухачи и вообще, как говорится, черта в ступе, — чего только тут нет! Один из командиров провоевал зенитчиком всю блокаду Ленинграда, там же, в Ленинградском ПВО, и окончил войну. Другой начал войну под Кременчугом, окончил в Софии. Третий, начав в Калуге, завершил в Берлине.

А теперь служат зенитчики на краю света, в таком месте, где ветра при температуре минус двадцать бывают 60 метров в секунду. И люди, случается, обмораживаются, заблудившись во время пурги или белой мглы по дороге из казармы в санчасть, — дорога длиной мет-

476

ров семьдесят, но свернул на шаг в сторону и ушел неведомо куда...

Доброй службы вам, дорогие товарищи!

Там, за рекой

Едем из Хабаровска по шоссе, ведущему на Владивосток. Еду и вспоминаю свое первое ощущение от Хабаровска, в котором я никогда до этого не был.

Если глядеть на Хабаровск с Амура, то город похож на человека, вышедшего к огромной реке и, удивившись и обрадовавшись ее мощи, остановившегося на берегу, широко раскинув большие, натруженные руки. Руки города раскинуты не то на тридцать, не то на сорок километров. Верфи, заводы, башенные краны, причалы; и снова заводы, и снова причалы, и снова башенные краны... Все это вышло к реке и раскинулось свободно и широко, не теснясь, не толкаясь плечами.

Если смотреть на Хабаровск не с реки, не со стороны, а изнутри, проходя по его улицам, то все равно удивительное ощущение просторности города не исчезает, остается. Широкие улицы идут с холма на холм, то подымаясь, то опускаясь. Втекают в просторные площади и снова неторопливо вытекают из них. А в то же время есть в этой просторности и какая-то своя, дальневосточная строгость.

О Хабаровске можно в этом смысле сказать, как о человеке: в нем есть военная косточка. Пожалуй, нет другого края в нашей стране, где бы — как здесь — до такой степени привыкли пахать и строить, держа под рукой винтовку. Это было вынужденно, но за десятилетия стало частью характера и дальневосточных людей и дальневосточных городов.

Хабаровск-город — военная косточка. И КВЖД, и Хасан, и Халхин-Гол — все это было, если исходить из дальневосточных представлений о расстояниях, рукой подать отсюда.

Главная война разразилась далеко отсюда, но почти во всех послужных списках людей, бравших или освобождавших столицы Европы, числилось до этого хотя бы несколько лет службы на Дальнем Востоке — в Хабаровске, Уссурийске...

Вчера я выступал в Хабаровске в казармах. Читал стихи солдатам. Каждый год сюда приезжают из Читы

477

шефы. Каждый год, осенью, в часть приезжают служить пятьдесят призывников из Читы. Лучших, отборных читинских ребят.

Читая стихи в части, я вспомнил пыльную, насквозь продутую забайкальскими ветрами Читу лета тридцать девятого года. Японцы вторглись в Монголию. Мы, как было обещано, пришли на помощь монголам. В газетах почти ничего не писалось. А в районе реки Халхин-Гол шли уже третий месяц кровавые бои.

Редактору армейской газеты там, в районе боев, вдруг понадобился поэт, и он, не вдаваясь в подробности, послал в Москву телеграмму из трех слов: «Пришлите одного поэта». Был разгар лета, других поэтов в Москве в тот день не случилось, и послали меня. Так здесь, на Дальнем Востоке, около тридцати лет назад началась моя военная молодость.

Об этом я вспомнил, читая стихи в казармах части и глядя в молодые солдатские лица.

Часть воевала с Колчаком, прошла Казахстан и Прииртышье, дошла до Читы, потом дралась с бароном Унгерном в Монголии и 25 октября 1922 года первой вошла во Владивосток.

Вот уж о ком действительно можно сказать:

И на Тихом океане

свой закончили поход...

АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ

ЗА ДАЛЬЮ —ДАЛЬ

(из поэмы)

Слава — самолету, И вездеходу — мой поклон.

Однако мне еще в охоту И ты, мой старый друг, вагон.

Без той оснастки идеальной Я обойтись уже не мог,

Когда махнул в дороге дальней На Дальний, собственно, Восток.

Мне край земли, где сроду не был, Лишь знал по книгам, проку нет

478

Впервые в жизни видеть с неба, Как будто местности макет.

Нет, мы у столика под тенью, Что за окном бежит своя, Поставим с толком наблюденье За вами, новые края!

Привычным опытом займемся В другом купе на четверых, Давно попутчики-знакомцы Сошли на станциях своих.

Да и вагон другой. Ну что же: В пути, как в жизни, всякий раз Есть пассажиры помоложе, И впору нам, и старше нас...

Душа полна, как ветром парус, Какая даль распочата!

Еще туда-сюда — Чита, А завалился за Хабаровск — Земля совсем уже не та.

Другие краски на поверке, И белый свет уже не тот.

Таежный гребень островерхий Уже по сердцу не скребнет.

Другая песня — Краснолесье, — Не то леса, не то сады.

Поля, просторы — хоть залейся, Покосы буйны — до беды.

В новинку мне и так-то любы По заливным долинам рек, Там-сям в хлебах деревьев купы, Что здесь не тронул дровосек...

Но край, таким богатством чудный, Что за окном, красуясь, тек, Лесной, земельный, горнорудный, Простертый вдоль и поперек, —

479