История природы есть каталог предметов, которые были и будут. История человечества есть каталог предметов, которые были и никогда не возвратятся.
Первую надобно знать, чтобы составить общую науку предвидения, вторую — для того, чтобы не принять умершее за живое.
В. Ф. Одоевский
ББК 63.3(5) М56
Ответственный редактор Н. А. ИОФАН
Редактор издательства Н. Н. СОКОЛОВА
Мещеряков А. Н.
М56 Древняя Япония: культура и текст.— М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991.— 224 с.
15ВМ 5-02-017291-Х
Первое в мировой японистике исследование, которое рассматривает разнохарактерные
письменные тексты VIII—XIII вв. как составляющие единого информационного потока, который фокусируется в человеке древности и средневековья. Этот поток представлен как порождение культуры и одновременно как механизм самовозрастания культуры в результате текстовой деятельности. Монография построена на материале источников по истории, поэзии, художественной прозы, религии, которые в таком объеме впервые использованы в исследова ниях отечественных и западных японоведов.
ББК 63.3(5)
0501000000-127
Главная редакция восточной литературы издательства «Наука»,
1991
15ВМ 5-02-01 7291 -X
ПРЕДИСЛОВИЕ
Костяк, на который нарастает плоть конкретной культуры, на удивление неизменен. Раз зародившись, архетип самовоспро изводится в каждой данной точке пространства вне зависимости от времени. Так, из куриного яйца может проклюнуться только цыпленок, но отнюдь не рептилия. Курица же снова отклады вает яйцо. А что было до яйца с курицей (и было ли вообще) — то неведомо. Ибо при выяснении фактов прошлого человек име ет дело со свидетельствами. Но свидетели не позаботились о нас.
Спору нет: мускулатура культуры пластична и имеет способ ность заставлять скелет принимать разнообразнейшие положе ния. Суть от этого, однако, не меняется — мы продолжаем иметь дело с тем же самым организмом. Вопрос в том, что считать сутью. Право судить об этом можно заработать, лишь прожив изучаемую культуру от ее начала (вернее, того, что мы по бли зорукости почитаем таковым) до ее условного конца (т. е. до сегодняшнего дня, который концом никак посчитать нельзя). Только тогда стираются случайные черты, а живое имеет шанс выжить в наших понятиях. Но даже на такой ничтожный— в исторической перспективе — промежуток обычно не хватает че ловеческой жизни. Поэтому исследователям не остается ничего другого, как поделить сферы влияния и уподобиться тем слеп цам, которые ощупывали слона и делились своими впечатле ниями.
Свидетельства, с которыми мы имеем дело в этой книге, относятся к письменным текстам (именно в таком узком значе нии мы употребляем, как правило, термин «текст») раннеяпонской культуры. Нужно сказать, что картина, открывающаяся исследователю древних и средневековых текстов,— достаточно
удручающа, поскольку большинство из них безвозвратно уте ряны. Если же учесть, что развитие ранней словесности вообще не плавно, а принципиально скачкообразно, поскольку контакт с бумагой был актом скорее исключительным, нежели обыден ным, и изменения литературного сознания (в самом широком понимании — как словесность в целом) копились, не получая ма-
термального закрепления, то даже первоначальная, не травленная временем картина, отображала бы не процесс, а лишь его результаты. Наша же задача заключается в том, чтобы йе результатам (т. е. разрозненным свидетельствам) восстановить процесс.
Итак, перед нами лежит лист, на который нанесены многочисленные точки. Задача исследователя состоит в том, чтобы с помощью своего воображения и интеллекта эти точки соединить.
Иногда кажется, что к реставрации мы приступаем с негодными средствами. Свои эмоции и заключения мы пытаемся облечь в научное слово, в то время как слово поэтическое или же зрительный образ оказываются более плодотворны, ибо «мы отличаем вкус яблока от вкуса земляники, хотя вряд ли мы могли бы описать это различие» [Хёйзинга, 1988, с. 307]. Но каждый работает лишь тем инструментом, которым вла деет.
Для воссоздания утерянного мира нужен цвет, нужна музыка. Ограничиваясь словом, мы ограничиваем себя. Слабым утешением служит лишь то, что мы сознаем свою ограниченность.
Потребность в специализации знания привела к тому, что вслед за естественнонаучными дисциплинами наука гуманитарная распалась на множество частных отраслей и утратила не только возможность целостного взгляда на предмет, но зачастую даже и потребность в таком взгляде. Гуманитарная наука превратилась в гуманитарные. В результате человек, который призван быть конечной целью исследования, перестал существовать, уступив место функциям человеческой деятельности: ре
лигиозной, социальной, языковой, трудовой и т. п. Эти функции подразделяются, в свою очередь, на подфункции и т. д. Исследование замыкается в самом себе, а исследователь теряет стратегические цели труда.
Было бы, разумеется, наивным оспаривать, что без определения атомарной структуры вещества возможно углубление познания о нем. Речь идет о другом — об иерархии исследовательских целей. Нереально надеяться и на то, что стоит лишь раздаться призыву к синтетическому освоению гуманитарной действительности, как будут созданы условия для осуществления такого синтеза. Отказ от целостного восприятия человека знаменует собой лишь одну из граней глубокого экзистенциального кризиса, который переживает в настоящее время человечество и который не может быть разрешен лишь усилиями экс пертов.
Тем не менее, определяя объект, способ и цель исследования, ученый совершает мировоззренческий и моральный выбор. Осуществляя этот выбор, мы должны сознавать, что ответственность
за создавшееся положение (а значит, и за его преодоление) лежит и на гуманитарной науке.
Гуманитарная наука является дисциплиной, имеющей объектом своего рассмотрения по преимуществу прошлое, реже — настоящее, которое неотвратимо становится прошлым. Всякого рода предсказания относительно гуманитарного будущего имеют характер пророчеств, откровений, а не однозначно обоснованных выводов. Будучи образован не поддающимся учету количеством биологических и социальных отношений, человек всегда остается «вещью в себе» для самого себя, ибо совмещает в себе субъект и объект познания и не способен к их окончательному
разделению.
Потребность в познании прошлого проистекает из потребности переживания прошлого. Непознанное страшит и требует связного ответа.
Человек перестает быть человеком, когда лишается памяти. Сообщество людей также не может существовать без коллективной памяти, а если оно отказывается от нее (сознательно или бессознательно), то это приводит его к деградации и физическому самоуничтожению. Думается, что трагическая история нашей страны в XX в. служит тому наилучшим подтверждением.
Сегодня забота о сохранении коллективной памяти возложена на специалистов в большей мере, чем когда-либо. С одной стороны, это ведет к значительному уточнению знания о прошлом, а с другой — ставит общество в слабоконтролируемую зависимость от экспертов, как это всегда случается при существовании монополии на знание,— независимо от причин, по которым эта монополия образована. И точность знания в данном случае не компенсирует отрицательных последствий специали зации, ибо смысл культурной памяти состоит не только в ее точности, но и в степени ее разделенности (не в последнюю очередь— эмоциональной) всеми членами сообщества.
Таким образом, работа историка имеет своим предназначением перевод личного профессионального опыта в общее пользование. Только тогда его работа имеет нравственное оправдание.
Значение истории состоит не только (а может быть и не столько) в том, что ее уроки должны быть затвержены потомками. Еще большее значение имеет нравственная сторона. История— средство самоидентификации человечества. Рационалистическое познание — одно из возможных средств обеспечения культурной преемственности. Человек, вовлеченный в процесс исторического познания, не может (ему не дано) изжить ощущение универсальной сопричастности. История превращается, таким образом, в точку отсчета, своего рода нравственный ноль. Без точки отсчета, т. е. без построения некоторой иерархии, время уничтожается; уничтожается и человек, который обладает бытием только во времени, при условии осуществления диалога не только с себе подобными (современниками), но и с челове-
чеством — овеществленным в текстах временем предков. Эта по требность не выводима из целиком прагматических оснований. И поэтому