Материал: Oazisy_shelkovogo_puti_istoricheskie_istoki_integratsionnykh

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

степных народов, несомненно, берет свое начало отчасти, если не полностью, в великих лесах. Оседлое общество в этом евразийском степном мире в основном ограничивалось лесной и лесостепной зоной Восточной Европы, которая, однако, неуклонно вторгалась в степные пастбища и городские оазисные сообщества, расположенные на южной окраине степей.

Эти оазисы-государства были внешними культурными и часто политическими продолжениями великих имперских структур Средиземноморского мира: римско-византийских, иранских, арабо-исламских, с полным арсеналом религий и культурных влияний, которые влекли за собой эти варианты средиземноморской цивилизации, например монотеистические религии. Этим «западным» влияниям соответствовали мощные течения, исходящие из Индийского субконтинента и Китая, цивилизаций, которые оставили свой неизгладимый след в обществе Восточной и Юго-Вос- точной Азии. Именно в этой среде, в этом историко-культурном контексте взаимодействия кочевников и оседлых, степных и сеяных происходил генезис народов Евразии.

Однако цель этой работы не в том, чтобы дать подробное изложение истории Евразии, а, скорее, в том, чтобы дать введение в историю одной из ее этнолингвистических группировок: тюркских народов. Мы проследим рост и падение их политий, оценим их взаимодействие с другими обществами и прокомментируем их этногенез.

Детальное изучение формирования любого из тюркских народов не неожиданно показывает, что это был многослойный процесс. Это, конечно, ситуация, которая не уникальна для тюркского мира. Недавние исследования предлагают, что критерии для определения этнического сообщества – это «названная человеческая популяция с общими мифами, историей и культурой предков, имеющая связь с определенной территорией и чувство солидарности» [47, p. 32]1.

В Евразии эти критерии в значительной степени соответствовали Тюркскому каганату и в качественно иной конфигурации в царстве Чингизидов. После распада тюркского государства и распространения тюркских племен произошли самые разные преобразования.

Затем развивались или возродились отдельные и отличающиеся друг от друга этнические сообщества и государства (например, огузы, кыпчак), сохраняя элементы древнетюркской культуры, но также развиваясь в новых направлениях. Это отражено в описании тюркского мира Махмуд аль-

1Ссылки даются в сокращенной форме для книг и глав в многотомных сериях (например, The Cambridge History of Iran – Кембриджская история Ирана), а также по автору и годам для журнальных статей и глав в книгах. Полная библиография приводится в конце работы.

17

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

Кашгари в его «Диван Лугат ат-Тюрк» (датируется 1077 годом) [31, pp. 6– 7], обзоре потомка династии Караxанидов.

Аналогичный процесс произошел с упадком единства Чингизидов и монгольских войск. На этот раз, однако, давно сложившиеся племенные союзы, часто сложного и разнородного происхождения, были распущены, чтобы сформировать строительные блоки новых конфедераций, которые со временем, а зачастую и под давлением извне, превратились в модернизирующиеся народы. Из-за отсутствия источников трудно измерить осознание этих связей среди соплеменников различных тюркских государств. Они часто принимали новые элементы, тюркские и нетюркские. Внешние источники, например исламские историки и географы средневековья, объединили их в одну группу «тюрки» (al-Atrâk), подразумевая общее происхождение и следуя хорошо известной им парадигме арабских племен.

Современные этногенетические исследования показали, что, хотя лингвистическое употребление, то есть термины, используемые в современных источниках, таких как раса (gens), нация (natio), казалось, относились к общему биологическому происхождению, в действительности эти сообщества всегда были полиэтническими и политическими по своему характеру. Его члены состояли из обоих, которые были действительно, рождены в нем, и те, кто присоединился к нему. Таким образом, он стал сообществом «происхождения через традицию» [51, pp. 5–6], а также благодаря признанию политического лидерства харизматического клана. Этот процесс был одинаково эффективен в тюркском мире. Война способствовала дальнейшему укреплению и укреплению этих связей [47, pp. 38–40]. Помимо этих военно-политических и экономических связей, мы должны принимать во внимание роль религии. Этот элемент, необходимый для любого анализа европейского или ближневосточного «протонационального» чувства почти полностью игнорировалось как элемент политики и формирования сознания в степном мире до победы ислама в регионе.

Шаманизм, низовая «религия» кочевников и лесных народов Центральной и Внутренней Азии, элементы которой сохранились в качестве мощных субстратных сил в религиях, позже принятых тюркскими народами, стал еще одним источником идентификации. Однако нам еще предстоит полностью исследовать вопрос о том, как это повлияло на сознание «натягивающих лук» в их самоопределении. Культ Тенгри (бога неба) был широко распространен среди тюркских народов и служил основной опорой идеологии кагана. Ясно, что это важный политический аспект. Принятие впоследствии множества универсальных религий (буддизм, манихейство, несторианское христианство, иудаизм и ислам), явившееся результатом сложного взаимодействия политических, культурных и экономических сил (как и везде) также служило важными маркерами идентичности.

18

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

Этот аспект доисламской тюркской политической жизни требует даль-

нейшего изучения [25, pp. 49–50,67–73].

Кочевой мир

Мы будем иметь дело с группами, которые были (и некоторые группы еще остаются) в основном кочевниками-скотоводами. То есть их основной экономической деятельностью было животноводство, которое осуществлялось за счет целенаправленного сезонного перемещения скота и его хо- зяев-людей (живущих в переносных жилищах) по ряду уже обозначенных пастбищ в течение года. Это не было бесцельным блужданием в поисках травы и воды, как гласит клише китайских источников. Экология конкретной зоны данной группы в значительной степени определяла состав и размер ее стад и сопутствующих человеческих лагерей (обычно 8–12 семейных единиц). Это форма экономичного производства, которая, по-ви- димому, возникла из оседлого животноводства среди групп, которые практиковали как земледелие, так и животноводство [33, pp. 15ff., 89–90, 35, 1990, pp. 4·5; 10, pp. 1–5; 13, pp. 20–24]. Большинство кочевых скотовод-

ческих обществ Евразии продолжали практиковать по крайне мере раннюю форму рудиментарного земледелия.

Определенные формы социальной и политической организации возникли или порождались в ответ на требования этого типа экономической деятельности и характер взаимодействия кочевников с их оседлыми соседями. Тюркское общество до недавнего времени, за исключением Османской Империи, Азeрбайджана, Среднего Поволжья и оазисных культур Туркестана, было преимущественно племенным. Племенные элементы часто фигурировали в ранней истории Османской империи, и, хотя их политические и социальные роли почти полностью исчезли, они не полностью отсутствуют в турецком обществе сегодня. Определение «племени», которое удовлетворяло бы многим требованиям, предъявляемым к нему социологами, остается неуловимым [см. Sahlins, Tribesmen, pp. vii-vili, 4– 5,7–8, 12–13; 37, p. 23; 23, pp. 160, 164, 166–167].

Фрид, в частности, подчеркивает изменчивый характер племенного состава, совершенно справедливо предостерегая от экстраполяций из современной неоднородности в предполагаемое состояние первозданной однородности в прошлом. Он отмечает, что племена – это «специальные реакции на эфемерные ситуации конкуренции». Племена являются «второстепенными явлениями», которые могут возникать в ответ на воздействие более высокоорганизованных групп [23, pp. 168–170 и его Notion of Tribe, 22, pp. 10, 30, 49, 52]. Существует консенсус в отношении того, что внешнее давление сыграло ключевую роль в политическом развитии евразийских племен [39, p. 699]. Вождь имел первостепенное значение в этой структуре. Утверждается, что он был динамичной, харизматической фигу-

19

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

рой, с судьбой которого были связаны успех или неудача племени, и от чего племя получило свою идентичность [39, p. 701; Smith, Jr., 1978, p. 77n.18]. В ряде обстоятельств, в частности в пост-чингизидский период, это было несомненно верным [Reid, Tribalism, p. 8]. Но, как и в случае с другими определениями, оно не подходит ко всем ситуациям. Семья и клан были основными опорами этого общества. Семьи были небольшими (два поколения взрослых и детей); Экономика кемпинга не могла обеспечить большего. Старшие сыновья получили свою наследственную долю общего семейного богатства, а затем откочевали. Младший сын унаследовал отцовский дом и все, что осталось [24, pp. 53,55; 33, p. 126].

Теоретически клан был основан на группах по отцовской линии, организованных по старшинству. Это так называемый «конический клан». Кланы, однако, могли быть более разрозненными, нечетко сформулированными и не совсем неприкосновенными. На семейном и клановом уровне кровные узы были более подлинными, чем на более высоких уровнях социальной организации. Кланы, связанные таким образом в «сегментарной структуре» в пределах племени или племенного союза, могли вступать в конфликт друг с другом. Но для внешнего мира они представляли собой «общий фронт» [7, c. 105–106, 127–128; 33, pp. 144–149 and 1990 article, p. 5; 37, pp. 9–10, 318, 320, 328; 13, pp. 26–27].

Какими бы ни были генеалогические и другие связи (реальные и поддельные), племенная преданность всегда включала в себе важный элемент политического выбора. В некоторой степени, хотя лидеры широко использовали родственные связи, племя представляло собой тех которых вождь мог собрать под своим руководством [24, p. 55; 18, pp. 215, 218], то есть те кланы, которые сформировали внутреннее ядро вместе с менее стабильной группировкой кланов со сменяющимися степенями лояльности.

Мобильность степного общества давала отдельным лицам и группам свободу проживания и, в определенной степени, свободу политической принадлежности. Недовольные и несчастные могли уйти и присоединиться к новому начальнику. Отдельные лица, семьи и кланы могли сбегать на «более зеленые пастбища». Эта мобильность препятствовала развитию прочных территориальных связей и обеспечивала большую подвижность в социальной организации. Как следствие, родственные и генеалогические структуры, какими бы вымышленными и политически мотивированными они ни были, получили большее значение как средство выражения политических отношений [33, pp. 138–139]. Это также допускало большую гибкость. Кочевые группы могут легко перегруппироваться и переформироваться. Когда евразийские кочевники оказались за пределами степной зоны, в частности, на Ближнем и Среднем Востоке где они были вынуждены реформироваться и какое-то время могли практиковать более ограниченный кочевой или полу-номадизм, старая терминология продолжалась: но теперь

20