Материал: Oazisy_shelkovogo_puti_istoricheskie_istoki_integratsionnykh

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

часто замаскировали новые реалии [см. 40, pp. 8–9,22–23,36 (османы) and Reid, Tribalism, pp. 8–11, 66–80 (племена [oymaqlar] Кызылбаши].

Племена сильно раздробились, и роль успешного военного лидера, всегда важная, стала еще более решающей в определении идентичности группы. Это отражалось в названиях племен. Таким образом, османы (Османлы) были «людьми Османа»; Кызылбашы были теми, кто принадлежал к определенной религиозно-военной организации, набранной в основном из племен огузов в Анатолии и Иране, которые носили характерные головные уборы, символизирующие их верность. Хотя среди них еще можно было найти старые племенные имена огузов (например, авшар, чепни), было еще много новых имен происходящих из антропонимов (например, Касымлу) или географического происхождения (например, Румлу Шамлы). Племена приспособились и перегруппировались. В этом мире частых смен, в степи и даже в непосредственной близости к оседлому обществу языковое и культурное единство не было необходимыми требованиями [22, pp. 27–29].

Это не означает, что люди не знали об этих связях. Махмуд аль-Каш- гари знал о различиях в диалектах и лингвистических особенностях подвергающихся тюркизации групп. «Чистота речи», особенно в произношении, и отсутствие посторонних влияний были предметом гордости. «Самый элегантный из диалектов, – пишет он, – принадлежит тем, кто знает только один язык, не смешивается с персами и обычно не селятся в других странах. Те, кто владеет двумя языками и смешивается с населением города, имеют некоторую невнятность в своих речах ... Самым элегантным является наречие правителей хаканийских и их сторонников» [31, 1, pp. 83, 84]. Последнее, несомненно, было политическим критерием. Мы видим здесь также гордость кочевника, его чувство превосходства над оседлыми. Однако язык никогда не был препятствием. Различные тюркские группы жили в интенсивном симбиозе с нетюркскими элементами, окончательно не ассимилировав их (например, ираноязычные группы алано-асов среди кыпчаков).

Имена тюрскиx племен

Политически доминирующее племя или клан часто давало свое название племенному союзу или конфедерации, которые оно создавало. Когда эта полития рушится, на первый план выходит название нового, доминирующего клана или племени, или же старые названия просто всплывают. Рассеивание племен привело к появлению племенных и родовых названий среди множества групп. Иногда эти фрагменты соединялись, давая названия, отражающие микро-союз двух кланов или племен (например, КытайКыпчак узбеков) [41, p. 18. Исследование Немета, несмотря на некоторые необходимые исправления, остается фундаментальным].

21

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

Племенные имена среди доисламских и не-исламизированных группировок и в до-Чингизидскую эпоху в целом подпадают под определенные категории и схемы именования. Они, как правило, обозначают: географические объекты (например, Йыш Киши), кочевник / странник (например, Качар, Йёрюк), кочевые налетчики (например, Казак, Ягма), количество составляющих элементов (например, Тогуз Огуз), часть или остаток народ (например, Кырык, Кесек), имена, основанные на титулах (например, Чор, Йула), покорный или мирный (например, Чуваш, Уйгур), насилие, насильственные силы природы (например, Карлук), сила, мощь, храбрость, агрессивность (например, Салгур, Kынык), большая слава или богатство (например, Баяут) [41, pp. 32–50; 30, p. 18].

Происхождение тюркских племенных названий не совсем ясно. Долгое время считалось, что названия племен произошли от названий кланов, которые, в свою очередь, восходят к одноименному предку. Такую картину представили миру родословные племен. Это не похоже на образец племенных конфедераций. Более того, что касается племен, мы не находим примеров этой системы эпонимий до тех пор, пока тюркские племена не находились под сильным и продолжительным исламским или монгольским (Чингизидским) влиянием. Только тогда появляются такие племенные или политические / династические имена: Сельджук, Ногай, Османлы, Чагатай. Точно так же было мало имен тотемного происхождения [41, pp. 71–72].

Есть много имен, которые нельзя этимологизировать на основе тюркского. Это может указывать на нетюркское происхождение или на давно забытые термины. Как и в случае со многими другими элементами жизни в кочевом мире, имена менялись и перемещались. Наши источники часто представляют калейдоскопическую картину постоянно меняющихся тюркских кочевых образований. Такие изменения действительно произошли на политическом, правящем уровне, но часто конфедерация могла иметь длительные периоды этничecкой стабильности с ядром племен, но меняющимися элитами.

Кочевники и оседлый мир

В тюрко-кочевом мире средневековой Евразии, для которого наши источники скудны и в значительной степени написаны с точки зрения враждебных, оседлых обществ, формирование и разложение политий отражено лишь частично. По мере того как кочевые племена, зачастую разного происхождения, боролись за создание своих политий, они сформировали и этнос в целом. Процесс формирования государства или государственного образования в степи всегда сопровождался этногенезом. Это также часто происходит в ответ на силы вне кочевого общества.

Взаимодействие кочевников и оседлых людей [Лучшее исследование этого предмета – Хазанов, Кочевники. Также эссе автора Jagchid [27,

22

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

pp. 177–204] охватывает широкий спектр отношений, мирных и враждебных, в зависимости от политических и экономических потребностей двух обществ в данный момент. Конечно, традиционный образ евразийского кочевника как завоевателя и грабителя сильно преувеличен. Действительно, на протяжении истории кочевник подвергался столь же обиженному отношению, как и его оседлый сосед. В современную эпоху именно кочевники пострадали больше всех. Было предложено множество объяснений причин вторжений кочевников в оседлый мир: иссушение пастбищ, жадность «варваров» к благам «цивилизованного» общества, необходимость экономического взаимодействия с оседлым обществом [29, p. 2].

Как мы увидим, именно последняя потребность сыграла наибольшую роль. Важным поворотным моментом в социально-политической эволюции человека стало движение от «примитивного» к «развитому сложному» обществу. Тюркские кочевые государства средневековой Евразии лучше всего можно описать как переходящие между степенями «примитивной» и «продвинутой сложных» форм организации, которые мы можем назвать обществом «традиционно безгосударственным» и «традиционно раннее государственным”. Теоретически первые были эгалитарными обществами, в которых практически не было формального правительства. Основные источники социальной сплоченности лежали в требованиях родства (реального и вымышленного [Как мы уже отмечали, в родстве была сильная политическая составляющая. Генеалогии были сфабрикованы в соответствии с текущими политическими требованиями. [7, c. 50–51; 39, pp. 696– 697; 17, p. 35; 11, pp. 55–56.] и его обязательствах, племенных обычаях и потребностях кочевого хозяйства, которое требовало определенной степени сотрудничества.

Такая группировка, едва управляющая собой (ситуация, которой она часто была вполне довольна), по определению была неспособна управлять другими, и следовательно не могла их подчинить. «Сложное общество» характеризуется развитием центральных исполнительных институтов (вождество и монархия), которые создали источники социальной сплоченности за пределами системы родства: государство [44, pp. xvi–xxi]. Когда политические связи кочевых государств распадались, составляющие их члены часто возвращались к менее развитому варианту сложного или традиционного общества раннего государства или даже к форме традиционного общества без государства. Государственность не была естественным или даже необходимым условием кочевого общества [1, V, с. 22–23].

Как мы уже отмечали, кочевой образ жизни – это система, которая должна взаимодействовать с экономикой других стран. Пасторальное производство способно создать огромное личное богатство, но оно не может производить огромное количество и разнообразие продуктов питания, которые производит оседлое общество. Следовательно, он не может поддер-

23

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

живать такое большое население [33, pp. 46, 50, 69, 70–72, 81, 83; 15, I, p. 104]. Хотя оседлые как и кочевники в равной степени сталкивались с неопределенностями природы и человека, кочевничество было гораздо более ненадёжной системой. Беспорядки, вызванные эпизоотиями, перепроизводством или набегами, могут иметь далеко идущие последствия в степи, вызывая миграцию племен в поисках новых пастбищ или нападения полуголодных налётчиков на аграрные общины. Короче говоря, это при-

вело к войне и завоеваниям [33, pp. 69–72, 78–79/31; 20, pp. 210–212].

Кочевой образ жизни был беспощаден к тем, кто не мог поддерживать минимальный уровень, необходимый для выживания (обычно 60–100 голов овец, лошадей, крупный рогатый скот, коз и верблюдов с преобладанием овец и лошадей). Те, кто не мог найти родственников, желающих или способных помочь им в восстановлении или даже нанять их в качестве пастухов, часто были вынуждены вести оседлый образ жизни [28, p. 289; 14, pp. 16–17, 108–109; Smith,Jr., 1978, p. 62; 7, c. 149–150]. Такие кочевники становились добровольными членами грабительских банд, совершавших набеги как на кочевников, так и на оседлых. Отчаявшиеся люди составили ядро племен, которые собирали будущие завоеватели. Кочевник с его высокоразвитыми навыками верховой езды был грозным и внушающим страх воином [45, p. 177; 46, pp. 134–135].

Эти навыки использовались как кочевыми, так и оседлыми обществами. Кочевые группы или отдельные лица служили окружающим оседлым государствам в качестве союзников (часто в этих отношениях были брачные союзы), наемников или рабов-воинов (гулямов и мамлюков мусульманского мира). Каким бы ни был термин или связь, у каждого из оседлых государств, окружающих евразийские степи, были такие единицы. Конфликт с оседлым обществом возник в основном из-за доступа к товарам аграрного и городского производства. Кочевники торговали с оседлыми обществами с целью приобретения этих товаров или совершали набеги на них, выбирая стратегию, которая соответствовала их возможностям в данный момент. По сути, военное превосходство из двух сторон определила, какую форму примет этот обмен. Могущественные империи, такие как Китай, чья позиция по отношению к кочевникам обычно была оборонительной, часто использовали перспективы торговли как средство контроля [52, p. 5; 33, pp. 202–206, 209, 211–212; 12, pp. 54–55,57; 38, pp. 483–484; 28,pp. 306–308].

Такие контакты и конфликты могли дать импульс к формированию кочевого государства [Литература по этому вопросу была недавно кратко обобщена Barfield, Perilous Frontier [13, pp. 5–8]. Успешные набеги были также средством, с помощью которого кочевой вождь мог укрепить свое положение, предоставляя добычу для распределения среди своих последователей и повышая его харизму как военачальника и дипломата. Возникновение кочевых государств до сих пор полностью не изучено, в основном

24

Голден П.Б. Кочевой мир: предварительные замечания по истории…

потому, что у нас есть лишь немного документов, исходящих из кочевого мира, в которых описываются цели строителей государства. Учитывая их племенную организацию, непрерывную подготовку к войне и управленческие таланты, необходимые для перемещения стада и людей на расстояние, государство было латентным в большинстве кочевых обществ Евразии. Это могло быть выдвинуто на первый план международным давлением, вызванным, возможно, борьбой за пастбища или доступ к товарам. Однако даже здесь подозревают этиологию за пределами кочевого общества.

В этой борьбе кочевник был противопоставлен кочевнику, победитель либо прогонял побежденнoго, либо включал бывшего врага в победоносный племенной союз. Побежденные в свою очередь могли внезапно ворваться в соседнее оседлое государство, неспособное отразить их. Именно благодаря этому процессу сильного социального расслоения [19, pp. 10– 16; 21, pp. 237–238] может родиться завоевательное государство.

Это ни в коем случае не было предопределенным исходом. Более того, оседлые государства, реагирующие на давление кочевников или занимающие агрессивную позицию по отношению к степи, также могут служить катализатором. Или кочевники, стремящиеся эксплуатировать оседлое общество, были вынуждены в силу военных и дипломатических требований этой деятельности организовать себя в государство. В любом случае современное антропологическое мышление уделяет наибольшее внимание внешним катализаторам, проистекающим из отношений с оседлыми государственными обществами. Централизованная власть, однако, могла так же быстро исчезнуть, когда был устранен катализатор, поро-

дивший ее [Irons, 1979, p. 362; Khazanov, 1978, с. 123; 33, pp. 228ff.; 29, p. 13; 32, p. 180; 12, p. 47]. Барфилд называет кочевое государство во Внутренней Азии «имперской конфедерацией», которая была «автократической и государсвтоподобной во внешних делах, но имела консультативную и федеративную структуру внутри страны». В нем правящая элита, управляющая своими военными и дипломатическими делами, причем последняя часто имела вымогательский характер, добыча, из которой финансировалась государством, могла, как следствие, навязать свою власть через племенных правителей традиционным племенным руководителям, т.е. вождям племён и кланов.

Барфилд считает, что формирование кочевого государства на границе с Китаем происходит в основном из желания / необходимости использовать сильную китайскую экономику. Он попытался соотнести формирование кочевого государства, которое он считает циклическим, с периодами сильного, а не слабого правления в Китае. Таким образом, согласно этой точке зрения, единый процветающий Китай был необходимой предпосылкой для развития единого кочевого государства, центральная правящая власть которого могла бы выжить только за счет эксплуатации аграрного

25