ваться ростом национального сознания у иранских тюрок и курдов. В июне 1917 г. в письме-депеше к М. И. Терещенко Минор-
ский высказал свои идеи о предоставлении автономии Иранскому Азербайджану. Он писал: «...имею честь сообщить, что записка об автономии Азербайджана была составлена мною, сколько помню, зимою 1908-09 года. Копий было сделано всего 5-6, из них одна была передана г. Персиани, другая, сколько помню, бар. Нольде. У меня сейчас копий нет.
Возникла записка по поводу заявлений группы азербайджанских депутатов меджлиса.
Яуказывал на особую историю Азербайджана, на этнографические и языковые особенности его населения и на резкое отличие характера решительных и более прямых азербайджанских турок от более тонких, но более мягких и слабых персов.
Яуказывал на связи Азербайджана с Закавказьем, невозможность сразу реформировать всю Персию и на предпочтительность избрать Азербайджан своего рода опытным полем реформ, откуда они могли бы распространиться и далее...
Вмысли у меня было переименование Генерального Консульства в Азербайджане, по крайней мере, в сношениях с Кавказом, в резиденции, как это имеет место у англичан в Бушире, подчинение ему других консулов Азербайджана, командирование
впровинции русских советников, создание азербайджанцами провинциального собрания с правом реформировать, прежде всего податную систему и суд и т. д.
Внастоящее время лозунг "национального самоопределения" особенно силен, и ввиду исключения мысли о завоевательных намерениях России его, вероятно, легче было бы провести в жизнь при нашем содействии. "Автономия Азербайджана" упоминалась уже не раз на мусульманских собраниях в России (например, в Елизаветполе*) и, по упорным слухам, также в Тавризе.
Каковы же были бы цели подобной политической тенденции? Для самих азербайджанских турок выгоды объединения и самоуправления ясны. Среди персидского государственного организма эта национальная группа составляет самое крепкое и здоровое ядро.
Для России выделение Азербайджана означало бы более тес-
* Речь идет о городе Гянджа.
ное сближение его с Закавказьем и могло бы быть использовано для проведения реформ и улучшений. До настоящего времени мы о них много говорили, но фактическое осуществление их всегда отклоняли от себя и поручали то бельгийцам, то французам и т. д. Мы как будто не доверяли своим силам и боялись прямого вмешательства. Между тем нельзя же сравнивать Закавказье с положением Персии, которая еще через много лет не получит ничего подобного; при таком порядке мы могли бы дать немало добрых советов, тем более что наибольшие аналогии для Азербайджана дает именно Закавказье, а не Алжир, Конго или Куба.
Что касается боязни "вмешательства", то раз мы широко допускали его с нашими покровительствуемыми и т. д., нечего было опасаться его и в интересах реформ и справедливости.
Наконец, если прежде мы естественно прятались за "нейтральных", а в конце концов тормозили их работу, то теперь, если нам действительно удастся сблизиться с персидским народом, мы можем открыто выступать в качестве советчиков. Не добиваясь сразу прямого участия в реформах, мы могли бы прикомандировать к нашим консульствам опытных людей, знающих административные и земельные вопросы, для известной агитации и для направления общественной мысли. Мы действовали бы не прямо, преподнося реформу сверху, а снизу, стремясь пробудить интерес к реформам и требование их. Если бы наши агенты приобрели к себе такое доверие, какое приобрели некоторые немецкие агенты вроде Шюнемана, вероятно, не было бы препятствий к принятию их и формально на персидскую службу.
По отношению к России имеется еще немало предрассудков, и сразу их не победить, но если персы убедятся, что мы действительно за реформы, что мы знаем больше их, что мы хотим не благодетельствовать, а помочь, что мы не набираем спекулятивных концессий, а хотим поднятия экономической жизни страны, не исключая из нее участия населения, многое станет осуществляться гораздо легче.
Я повторяю лишь свою старую формулу: "Азербайджан должен быть опытным полем", на котором мы можем произвести первые опыты нашей новой политики» [150].
Секретную телеграмму в Петроград с предложением об автономии для курдов Ирана и Сулеймании (Азиатской Турции) В. Минорский отправил в феврале 1917 г. В ней, в частности,
говорилось: «Сулеймания - главный очаг курдской письменности. Сулейманийцы языком и происхождением тесно связаны с курдами Соуджбулага (ныне Мехабад в Иранском Курдистане. - С.А). Было бы достойно наших усилий создать сепаратистское движение, обещая курдам Сулеймании независимость или полунезависимость под суверенитетом Персии... Кадры эмиссаров можно образовать из наших пленных сулейманийцев... Изложенный план представляется практичным, особенно с точки зрения нашего контроля над железнодорожными подходами из Месопотамии к нашей персидской зоне...» [151].
Представители Временного правительства проявляли заметную политическую активность в отношении населения и других северных провинций Ирана. Так, при Временном правительстве по Туркменскому вопросу была создана специальная Гюрганская комиссия. «Ей вменялось в обязанность предупредить среди иранских туркмен возможность вооруженных выступлений; с политической точки зрения следовало доказать туркменам все выгоды от их сближения с нами (имеется в виду Временное правительство России. - С.А.) и таким образом парализовать попытки персов закрепить почти совсем уже порванную связь между степью (Туркменской. - С.А.) и Тегераном, и тем затормозить на долгий срок национальное и культурное развитие туркмен». Таким образом, ставился вопрос о создании в Туркменской степи некоей Туркменской автономной области под эгидой России, что означало бы «округление ее границ по реке Горган».
Все разрабатываемые в конце Первой мировой войны царскими властями, а после Февральской революции 1917 г. Временным правительством, экономико-политические проекты свидетельствовали о нараставших интересах российской буржуазии в отношении Ирана. Надвигающаяся новая волна большевистской революции оказалась той силой, которая в один миг опрокинула эти притязания и надежды на имперское наследие.
Октябрьская революция 1917 г. оказала большое воздействие на внутриполитическую обстановку в Иране. Первоначально Советская Республика официально отказалась от экспансионистских планов российской буржуазии и заявила о готовности оказывать Ирану всестороннюю поддержку в укреплении государственной самостоятельности.
Одним из первых внешнеполитических актов Советской Рос-
сии стало обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» от 3 декабря 1917 г., определившее официальные принципы внешней политики советского правительства в отношении Ирана. «Мы заявляем, - отмечалось в нем, - что договор о разделе Персии порван и уничтожен. Как только прекратятся военные действия, войска будут выведены из Персии и персам будет обеспечено право свободного определения своей судьбы» [152]. С одной стороны, иранское правительство выразило «свою полную готовность вступить в переговоры» с советским правительством «для заключения новых договоров, консульских конвенций и иных актов на принципах свободного соглашения и взаимного уважения народов». С другой стороны, оно отказалось признать официального представителя советского правительства [153].
Поведение правящих кругов Ирана, конечно, было связано с антисоветской деятельностью английских властей. К весне 1918 г. вывод русских войск из Ирана был в принципе завершен. Воспользовавшись уходом русских войск, правительство Великобритании расширило свое военное присутствие в Иране. Оно распространило британское влияние на Северный Иран и использовало его территорию в качестве плацдарма для вооруженной интервенции в Закавказье и район Закаспия. Направляя в марте 1918 г. в Северо-Западный Иран из Месопотамии англо-индий- ские части под командованием генерала Денстервиля, одновременно увеличивая численность своих войск в Хорасане, которыми руководил генерал Маллесон, английские власти пытались получить на это согласие иранского правительства. В ноте, врученной 12 марта 1918 г. английским посланником в Тегеране иранскому правительству, британское правительство заявляло о своем намерении временно ввести в Северо-Западный Иран подразделения английских вооруженных сил с целью «сохранения порядка» и «защиты интересов союзников». Далее оно испрашивало согласие иранского правительства на установление английской военной власти в приграничных районах Северо-Запад- ного и Северо-Восточного Ирана, а также на сохранение подразделений «Южноперсидских стрелков» «до прекращения враждебных выступлений» против англичан [154].
В ответной ноте правительство мирзы Хасан-хана Мостоуфи оль-Мамалека квалифицировало введение новых английских частей на иранскую территорию и сохранение подразделений
«Южноперсидских стрелков» как серьезную угрозу независимости и территориальной целостности Ирана. Оно потребовало немедленного вывода английских войск и расформирования частей «Южноперсидских стрелков» [155].
Тем временем, несмотря на враждебные действия англичан и представителей дипломатической миссии царской России в Тегеране, прибывший 18 января 1918 г. в иранскую столицу временный представитель Российской Советской Социалистической Республики К. Бравин сумел установить контакт с некоторыми патриотически настроенными иранскими государственными и политическими деятелями. Он ознакомил их с внешнеполитическими заявлениями большевистского правительства. Сильное впечатление в Иране произвели опубликованные в Петрограде советским правительством рассекреченные документы из архива царского и Временного правительства. В их число входили документы, раскрывающие захватнический характер политики России, Англии и других империалистических держав в отношении Ирана.
Патриотически и демократически настроенные иранские политические деятели проявили склонность к установлению официальных отношений с большевистским правительством. При их содействии Бравину удалось распространить в иранской столице следующее заявление: «В Тегеран я прибыл несколько дней тому назад и уже имел ряд встреч. Этим заявлением сообщаю, что я готов приступить к переговорам с членами иранского правительства относительно аннулирования всех незаконных договоров и соглашений, на которые свергнутое царское правительство силой заставило пойти слабое иранское государство. После отмены концессий, как представитель революционного правительства России, я готов от его имени подписать почетный договор с иранским правительством» [156].
Опираясь на заявление Бравина и на внешнеполитические акты советского правительства как на правовые документы международного значения, иранское правительство, возглавляемое Самсам ос-Салтане (Наджаф Кули-ханом Бахтияром), 30 июля 1918 г. опубликовало официальную декларацию об аннулировании капитуляционного режима и всех неравноправных договоров, заключенных Ираном с иностранными государствами. В этом документе, в частности, говорилось: «Исходя из того, что ныне правительство России сделало свободу и полную независимость всех