Апология «дружества» и «философия праздности» в письме К.Н. Батюшкова Н.И. Гнедичу
Глеб Шульпяков
Аннотация
Автор предпринимает попытку реконструировать «философию праздности» и апологию «дружества» К.Н. Батюшкова на материале его письма Н.И. Гнедичу. Праздность внешняя (отказ от служебной карьеры) и внутренняя (самоуглубленность) были, по убеждению Батюшкова, главными признаками подлинного лирического поэта. Данное исследование показывает, как подобное убеждение реализует себя в форме дружеского послания.
Ключевые слова: К.Н. Батюшков, Н.И. Гнедич, Л. Ариосто, «дружество», «праздность».
«Дружество» как жизненная ценность
30 сентября 1810 г. К.Н. Батюшков отправляет из деревни Хантаново, где он проводит осень, большое письмо своему другу Н.И. Гнедичу в Петербург. В этом письме отразятся и внутренние (творческие и душевные), и внешние (физиология и быт) подробности его деревенской жизни. Для Батюшкова, как и для читателя, это письмо - зеркало внутреннего состояния поэта, каким он был в ранний, довоенный и «эпикурейский», период творческой жизни. Рассуждая о бытовых обстоятельствах или комментируя путевые приключения Н.И. Гнедича, он проговаривает собственные представления о «дружестве» и «философии праздности». Исходя из анализа письма можно предположить, что в понимании Батюшкова существует «праздность внешняя», противоположная «искательству», то есть служебной карьере, занятие которой несовместимо с поэтическим творчеством. И есть «праздность внутренняя», когда творческий человексосредоточен на «движениях сердца», главным из которых Батюшков считает «дружество». Поэтическое творчество, убежден Батюшков, невозможно без обоих типов праздности. Об отношении Батюшкова к жанру дружеской переписки уже говорилось (Ларионова, 1992). Исследованы литературные цитаты и аллюзии в его эпистолярном наследии (Пильщиков, 1994; Горохова, 1975). На примере письма, о котором пойдет речь, мы попробуем показать, как внешняя и внутренняя праздность, подтвержденная литературными цитатами и реминисценциями, органично выражает идею лирического творчества в процессе сочинения дружеского послания.
Письмо начинается стихотворной цитатой из Л. Ариосто. Батюшков цитирует «Неистового Роланда» на итальянском. Вот эти первые четыре стиха из седьмой главы:
Кто странствовал далеко от дома,
Видел непривычные виды,
И рассказывает, и ему не верят, -
Тот надолго ославится именем лжеца1.
Большая часть разговора, на который настраивает Гнедича этой цитатой Батюшков, будет о деятельности и праздности, а косвенно - о верности себе, дружбе и творчестве. Батюшков цитирует Ариосто в ответ на путевую историю, которую услышал отГнедича. Из письма,написанного по возвращении Гнедича из Малороссии (на это письмо Батюшков, собственно, и отвечает), мы видим, что он странствовал по делам семейным и наследственным, «видел непривычные виды» и даже угодил в «историю». «Синяя полоса по телу моему убедит всякого, что через меня переехала коляска с четырьмя конями», - сообщает Гнедич. А «шишка на голове, что я летел в Днепр торчь головую». К тому же под Гатчиной его обокрали, и «распоронный мой чемодан всякому скажет, что в нем осталась половина только его внутренностей» (Батюшков. Исследования и материалы, 2002: 312).
Фантасмагория по-гоголевски яркая, однако уж очень сомнительная. Ее «чудесность», ее несовместимость с самыми простыми законами физики заставляют Батюшкова с иронией вспомнить о научном скептицизме Д'Аламбера. Тем не менее он рад «антинаучным» фантазиям друга и не просто так цитирует Ариосто. «Неистовый Роланд», которым поэт увлечен в деревне, - восхитительная возрожденческая сказка, гимн свободе воображения. И Батюшков радуется, что его товарищ, такой деловой и расчетливый, такой петербуржский, наконец-то расфантазировался, дурачится, приоткрывает душу, то есть проявляет «дружество». Такова логика Батюшкова. Строки из Ариосто, следующие за цитированными (пусть он и не приводит их, но, конечно, знает), подтверждают дружество как жизненную ценность:
Глупому народу понятно
Только то, что можно видеть и трогать:
И конечно, неискушенный,
К моей песне он будет маловерен. Маловерен или многоверен - неважно,
Что мне нужды до незнающих и глупых?
Зато вам, кому ясен свет разумности, Эта повесть не покажется ложью.
А ведь только о вас моя забота - Чтобы плод трудов моих был вам сладок2.
Той осенью строки Л. Ариосто К.Н. Батюшков воспринимает как апологию свободы творчества, которая неразрывно связана с душевной дружеской близостью, ведь творчество - это диалог одной души с чужой, но подобной. Похожие мысли поэт будет высказывать и в письмах В.А. Жуковскому, и П.А. Вяземскому того времени. Ариосто словно подкрепляет убеждение поэта. Неважно, о чем говорит человек, что выдумывает, как дурачится. Главное, что он верит в то, что пишет, а значит, говорит сердцем, и открывает сердце собеседнику - другу. Это и есть дружество, но таково и творчество, главный источник которого - мечта, воображение.
В ответ на небылицы Гнедича Батюшков высылает собственные «маранья». К письму прилагается рукопись «Песни песней», переложением которой он занимался в деревне. О том, что Батюшков погружен в работу, видно по письму к Вяземскому, отправленному из деревни еще в июле: «...муза моя, - признается он, - изволит теперь странствовать по высотам Сиона, по берегам Иордана, на прохладных холмах Энгадда, то есть, как сказал тебе, я так занят моей "Песней песней", что во сне и наяву вижу жидов и вчера еще в мыслях уестествил Иудейскую Деву» (Батюшков, 1989: 141).
К осени эти «странствования» закончены и предоставлены на суд лучшему другу. Батюшков с нетерпением ждет реакции. Первая и дружеская, она либо даст начинанию жизнь, либо убьет его. Увы, Гнедич начисто раскритикует товарища. Он снова и снова призывает Батюшкова заняться переводом крупной, серьезной, возвышенной вещи: «Освобожденного Иерусалима» Т. Тассо. «Променяет ли хоть один толковый человек, - напишет он, - все твои песни песней и оды на одну строфу Торквата?» (Ежегодник рукописного отдела, 1974: 81). И мнительный Батюшков уничтожит рукопись; «благодаря» Гнедичу ни строчки из этого переложения не останется.
Вернемся, однако, к приключениям самого Гнедича. Рассудив о них, Батюшков расспрашивает друга о некой неустановленной девице Бравко, которую, и это ему известно, Гнедич должен был встретить у В. Капниста (Гнедич заезжал по дороге к этому поэту). Батюшков вопрошает о девице и тут же отвечает самому себе от лица Гнедича: «Да ты почему это знаешь?» (Батюшков, 1989: 144).
Момент примечательный, и вовсе не девицей. В процессе письма воображение Батюшкова так ярко представляет адресата, настолько выпукло и четко видит его творческим взором, настолько устремлено к нему в мечте из абсолютного одиночества, что, кажется, поэт и видит любимого человека, и даже слышит («Да ты почему знаешь?»). В одном из предыдущих писем Гнедичу Батюшков тянется к товарищу буквально: «.вообрази, что я подхожу к тебе, едва, едва прикасаясь полу концом пальцев. Одна рука делает убедительный жест, другая - держит пустую трубку, в которой более месяца не бывало турецкого табаку» (Батюшков, 1989: 98). Для чего разыгран весь этот спектакль? Для малого: чтобы Гнедич поскорее прислал табаку, ведь в деревне хорошего не сыскать. Для большого: чтобы в ситуации абсолютной бессобытийности деревенской жизни стать и артистом, и режиссером, и автором на пустой сцене3.
Письма для Батюшкова - способ преодолеть инерцию деревенского времени, от которого коснеет душа и сохнет разум. Пусть Жуковский тоже в деревне, но его дом буквально напротив усадьбы любимого семейства. Пусть Михайловское будет медвежий угол, однако до Тригорского оттуда чуть меньше десяти километров. Остафьево и вообще в тридцати верстах от Москвы. И только Батюшков - в глуши среди «незнающих и глупых», «.в лесах, засыпан снегом, окружен попами и раскольниками.», писал он Вяземскому (Батюшков, 1989: 185). Кроме сестер и поговорить-то не с кем. Другое дело - получать письма. Вместе с почтой в деревню к Батюшкову словно приходит сам человек. Осматривается, садится, молчит. Закуривает. Наконец письмо вскрыто, разговор начат. Он будет многодневным и трудным, легким и тяжелым; с перерывами на сон и работу; с перепадами чувств от раздражения до нежности, высокомерия, любви. Но Гнедич рассказывает так мало! Почти в каждом ответном письме Батюшкова слышен этот упрек: почему ты молчишь? почему вспоминаешь обо мне так редко? Не потому ли, что городская суета убивает дружество, которым живет в деревне Батюшков? Ведь каждым письмом он дышит и неделю, и месяц. Сочиняет ответ, перемарывает, снова сочиняет. Уже распростившись с человеком, зовет его обратно, усаживает, приписывает на полях новые строки. Потому что в каждое из этих мгновений он не один. Это и есть его общение, его дружба. Вряд ли Гнедич, живший городской жизнью, как следует понимает товарища. «Ибо забывать друга, - горько иронизирует Батюшков, - есть дарование в тебе новое и полезное для общежития, то есть urbanitas» (Батюшков, 1989: 144).
«В один из моих приездов в Ахтырку по делам судебным, - продолжает в том же письме Гнедич, - остановяся в квартире, заночевал. В пятом часу утра за стеною комнаты слышу я тоны декламации; вообрази мое удивление и радость. В Ахтырке найти человека декламирующего - стало быть, имеющего о чем-нибудь понятие! Вслушиваюсь в слова: Как боги ветр послав, пловцов возвеселяют - стихи моей Илиады! Я был <...> - ты сам вообразишь, в чем я был, пока не узнал по голосу Бороздина» (Батюшков. Исследования и материалы, 2002: 313).
Уместно пояснить, что тезка Батюшкова, статский советник и любитель древностей, К. Бороздин был шестью годами старше поэта и, как и Батюшков, находился под покровительством вельможи и античника-любителя А.Н. Оленина. С его помощью Оленин решил реализовать одну давнюю идею. В то время в Кремле открылись Мастерская и Оружейная палаты, и нужно было чем-то пополнять новое музейное собрание. Оленин обратился к императору Александру I, котроый одобрил государственное обеспечение археологической экспедиции, и Бороздин, приписанный к Оружейной палате, отправился в путь. По городам России он путешествовал вместе с А. Ермолаевым - архитектором и художником, и тогда, и долго потом жившего в доме Оленина. Другим участником экспедиции стал Д.И. Иванов, художник (его «Марфу Посадницу» можно и сегодня видеть в Русском музее). В экспедиции он был топографом и выполнял рисунки, чертежи, обмеры и планы древних сооружений. Например, в Киеве он скопирует мозаики Святой Софии, которые (копии) долгое время будут считаться самыми точными. Экспедиция, когда переместилась из Старой Ладоги в киевские земли, проездом очутилась в Ахтырке, где по совершенной случайности «куковал» другой птенец гнезда Оленина - Гнедич.
Возможно, Батюшкову обидно, что Бороздин отправлен Олениным за казенный счет в интереснейшую экспедицию. А он, Батюшков, вынужден жить один со своими мыслями в глухом пошехонском углу. Но поэт есть поэт, даже в углу он философ, собиратель себя и времени. В письме к Гнедичу Батюшков утвердит эту свою «маленькую философию». Назовем ее «философией праздности». Но какой? Ведь есть праздность и праздность, и мы увидим, как четко он разделяет их. Следить за рисунком его мысли в этом письме - удовольствие совершенно особенное. Впрочем, как и во многих других письмах. Этот рисунок прерывист и замысловат, но внутренне выверен. Повторяя слова Шатобриана о Тассо, можно сказать, что здесь тоже многое сплетено, но ничего не спутано. Так логична мысль, которая формулирует саму себя в момент письма, когда задействован весь интеллектуальный «аппарат» автора. Попробуем разобраться в этой логике и в этом «аппарате».
Батюшков не праздней
Гнедич в своих письмах часто упрекает друга в лени. От нее, считает он, и физические болезни Батюшкова, и его душевное, творческое бессилие. Надобно трудиться, говорит «батюшковский Штольц», и тогда все само наладится. Но есть труд и труд; суетливым петербуржским дельцам и искателям славы Батюшков противопоставит труд уединения и праздности.
Рассеяние мысли - лучший способ уловить время; ощутить каждый момент жизни в его полноте и целостности, а, стало быть, и познать себя в нем. Не важно, чем ты в данный момент занят: зеваешь, читаешь или обедаешь. Труд, которым заняты городские «дельцы», отвлекает от себя, а значит, бессмыслен. Воистину праздны те, кто подобным трудом заняты.
Список «неважных дел», который приводит в письме Батюшков, поражает ироничной дотошностью. Важно рассуждая о пищеварении, он как бы насмешничает и над трудягой Гнедичем и, косвенно, над «немцем» Жуковским (который, будучи еще в деревне, в письмах друзьям уже расписывает время на дела и общение с ними). Ты, с юмором говорит он Гнедичу, хоть и «трудолюбивая пчела», а в одном предложении «тьма ошибок». «Праздность и бездействие есть мать всего и между тем и прочим болезней. Вот что ты мне пишешь, трудолюбивая пчела! Но здесь тьма ошибок против грамматики. Надобно было сказать: праздность и бездействие суть и проч. Ошибка вторая: бездействие - рода средняго, а род средний, по правилам всех возможных грамматик, ближе к мужескому, нежели к женскому, то и надобно было написать: бездействие есть отец и проч., но как тут предыдущее слово праздность, второе бездействие, то я и не знаю, каким образом согласовать отца и мать вместе (праздность - мать, бездействие - отец): надобно всю фразу переделать» (Батюшков, 1989: 144). Если вся фраза противоречит истине, как бы говорит он, значит и мысль твоя на мой счет - ложна. Я не бездельник.
Почасовое расписание дневных дел поэта; мелкие, слишком обыденные, слишком человеческие подробности быта. Однако список имеет точный философский посыл. Моя праздность эпикурейская, как бы говорит Батюшков. Она - в том, чтобы знать каждый момент времени. Каждый мой миг прожит, осознан. Оценен. А ты, Гнедич, «во граде святаго Петра не имеешь времени помыслить о том, что ты ежедневно делаешь» (Батюшков, 1989: 145). И к чему тогда деятельность, ради чего работа, если она не приближает тебя к тебе? «Не может тяжкий труд и хладно размышленье / Мгновенным гения полетам подражать»4, - мог бы сказать Батюшков вслед за учителем своим М.Н. Муравьевым.