Время, продолжает он, проходит одинаково и для суетного петербуржца, и для деревенского сибарита. Но неотрефлексированное, автоматически прожитое время, даже если это время труда и заботы, проходит для человека даром. Оно-то и есть истинная праздность, утверждает Батюшков, и доказательство тому твое молчание, Гнедич. Ибо если из-за работы ты забыл друга и дружество, ты забыл не меня, а себя, и значит, работа твоя бессмысленна; она убивает тебя; она праздна. А Батюшков, помнящий себя каждую минуту, не празден.
«Озеров всегда провожал солнце за горизонт, а он лучше моего пишет стихи» (Батюшков, 1989: 145). Если Озеров хочет сказать, он смотрит на солнце, это не значит, что он празден. Работа ума и сердца происходит в поэте постоянно, куда и на что бы тот ни смотрел. Гнедич не был большой поэт, и мысли Батюшкова могли казаться ему непонятными. Он делал карьеру столичного литератора, просил и добивался, чтобы его талант признали и оценили. А Батюшков не хотел и не умел этого делать.
Распорядок деревенской жизни Батюшков заключает ссылкой на «Робертсонову историю»5. Книга, которая вызвала интерес Батюшкова, была издана по-русски в 1784 г. Но перевод А. Лужкова обрывался на двух первых томах, а история священника-доминиканца Бартоломе де лас Касаса, которого приводит в пример Батюшков, начинается после. Значит, Батюшков читал Робертсона в переводе на французский.
Что именно привлекло поэта в экзотической истории? В деревне Батюшков читает «Альзиру» Вольтера, пьесу, в которой гнев писателя обрушивается на жестокий фанатизм испанских завоевателей Перу; священник Лас Касас был яростный противник жестокого обращения испанских колонизаторов с аборигенами. Век Просвещения возвел его в ранг великих гуманистов. Однако деятельность Касаса, хоть и неутомимая, дала мало практических результатов; иногда она и вообще приводила к противоположному эффекту, о чем и говорит история Робертсона. Значит, деятельность сама по себе, говорит Батюшков Гнедичу, еще не гарантия истины. батюшков философия праздность дружество
То, как долго и тщательно занимается письмом к Гнедичу Батюшков, видно по сноскам и даже автокомментариям, додуманным и добавленным к тексту. Вернемся к эпизоду с чемоданом Гнедича, который в дороге якобы опустошил (и якобы лишь наполовину) загадочный разбойник. В одной фразе Батюшков помещает Дидро, Шиллера и Коцебу, и вот каким образом диковинная эта компания уживается в его «аппарате». Сперва он приводит цитату из теории драмы Дидро («О драматических жанрах»). Историю о чемодане он разглядывает с точки зрения драматической убедительности. В то лето он, несомненно, читает трактат Дидро, ведь и сам занят сочинением в драматической форме («Песнь песней»). Среди прочего в своем трактате Дидро утверждает мысль о правдоподобии, и тут Гнедич со своей небывальщиной «мудрецу» явно противоречит. Поверить в то, что настоящий вор (а не благородный «Шиллеров разбойник») взял лишь половину, невозможно, так не бывает. Подобного рода «ситуации» можно встретить лишь в пьесах А. Коцебу, модного в то время автора - «практического драматургиста», как его называет Батюшков, изготовителя сценической продукции для невзыскательной публики. В жертву увлекательности сюжета такой драматург с легкостью приносит правдоподобие и здравый смысл. И ты, Гнедич, как бы говорит Батюшков, в этом эпизоде сочиняешь так же. «По всем моим выкладкам и вычислениям ты лжешь, или этот вор должен быть не Шиллеров разбойник, а сочинитель коцебятины, то есть практический драматургист» (Батюшков, 1989: 144).
По тону письма хорошо видно, как Батюшков любит своего товарища. Ровно так, чтобы и прощать, и даже поощрять вымыслы Гнедича на счет собственный, и не спускать лишнего на его, батюшковский. Всякую попытку нотации со стороны Гнедича он пресекает, иногда с резкостью. Однако, что бы ни писал Гнедич, каким бы нападкам (лень, безответственность, ложные иллюзии) ни подвергал адресата, этого Батюшкову мало. Обида на невнимание, повторимся, будет слышна и в других письмах поэта, и к другим адресатам, и в другое время. Потому что разговор по душам лечит душу, и чем больше будет темное пятно болезни в душе Батюшкова, тем острее станет необходимость в таком разговоре; именно такого общения постоянно не хватает «маленькому Овидию» в его «маленьких Томах»; смешно и горько, что друзья и товарищи по цеху столпятся вокруг Батюшкова только тогда, когда рассудок его окончательно померкнет; когда он перестанет различать тех, кого призывал так страстно и долго.
В письмах Батюшкова есть примета стиля, по которой он легко узнаваем. Эти риторические повторы не редкость в литературном французском, в частности у Вольтера, но Батюшков не только риторически «заклинает» своего адресата. Повторы словно отражают бесконечное возвращение к себе, в себя. Ведь все, что он говорит в письме, говорится в пустоте и одиночестве, которое воображение способно побороть лишь на мгновение. Батюшков словно пытается, и безуспешно, вырваться из круга однообразного деревенского времени и круга собственных мыслей: «...я сделал эклогу, затем что мог совладать с этим словом, затем что слог лирический мне неприличен, затем что я прочитал.» (Батюшков, 1989: 146). Это Гнедичу. Почти то же самое в письме Жуковскому в июле 1810: «.ибо я этого не хочу, ибо я марал это от чистой души, ибо я не желаю, чтобы знали посторонние моих мыслей и ересей» (Батюшков, 1989: 139). Таких примеров множество. Как только жизнь входит в колею, кактолько начинает повторять себя, Батюшков ищет способ разорвать круг, но в реальности языка только отражает невозможность этого разрыва.
То, с какой точностью и легкостью Батюшков подтверждает свои мысли примерами из литературы и философии, говорит о том, что в деревне он не сибаритствует, а, наоборот, живет чрезвычайно насыщенной интеллектуальной жизнью. По письму это хорошо видно. Писатели прошлого/настоящего - такие же батюшковские собеседники в Хантанове, как Вяземский или Гнедич; они - его китайские тени воображения. Когда ты одинок, нет разницы между живыми и мертвыми, ибо в поэтическом воображении время стирается; все они живы; все они рядом.
Год спустя в одном из писем Гнедичу Батюшков снова процитирует отрывок из «Неистового Роланда» Ариосто. Ему особенно по душе глава о путешествии на Луну, где хранится разум тех, кто потерял его на земле. Батюшков, первый «безумец» и «лунатик» русской поэзии, планирует перевести именно эту главу. Недавно он уже воспользовался ей: сюжет с потоплением в водах забвения из батюшковской сатиры «Видение на берегах Леты» - прямой перепев схожего сюжета с Летой у Ариосто. Но Батюшков переведет всего несколько строк. Тем самым он как бы закроет скобку, открытую итальянской цитатой в письме, о котором мы только что рассказали. Перед нами образец батюшковского «Роланда», каким он мог быть на русском, возьмись Батюшков за перевод полностью (или хотя бы одной главы). Однако этого не произошло, и виной тому не Гнедич. Осенью 1810 г. Батюшков определяется как поэт, и этот поэт не будет работать в крупных и респектабельных формах. Героический, равно и сказочный эпос - поле не его сражения, сколько бы Гнедич не склонял товарища. Его стихия - легкий жанр лирического высказывания. Чувство, интуиция, а не расчет. Озарение, а не повествование. Праздность, а не кабинетный труд. Именно об этом говорил Жуковский в подаренной Батюшкову записной книжке: «Чувство умнее ума. Первое понимает вдруг то, до чего последний добирается медленно» (Жуковский, 2004: 32).
Подобного рода догадка была для русской литертуры того времени все еще новым делом, а потомудраматичным, ведь крупные эпические формы считались «приличными» поэту, такова была инерция традиции. Да и поощрялись они лучше. А лирика - что? Легкомыслие, безделка. Альбомные плоды праздного ума и чувства. Но себя не обманешь и не исправишь. Выбор, пусть и бессознательно, сделан в пользу лирики, то есть одиночества внутри литературного сообщества, изгойства. Фрагмент из Ариосто выбор поэта лишь косвенно подтверждает. Из гигантского полотна Батюшков выкраивает крошечный лирический фрагмент, буквально вытаскивает мысль как изюм из булки. Определяя Ариосто, он не только «выкладывает» мозаику из цитат Вольтера и Шатобриана (Пильщиков, 1994: 227), но говорит и от себя тоже. И тут мы слышим не только его повторы, но и определение, пусть и косвенное, поэзии: «... ты увидишь целую песнь из Ариоста, - рассказывает он Гнедичу в письме от 29 декабря 1811 г., - которого еще никто не переводил стихами, который умеет соединять эпический тон с шутливым, забавное с важным, легкое с лубокомысленным, тени с светом, который умеет вас растрогать даже до слез, сам с вами плачет и сетует и в одну минуту над вами и над собою смеется. Возьмите душу Вергилия, воображение Тасса, ум Гомера, остроумие Вольтера, добродушие Лафонтена, гибкость Овидия: вот Ариост! И Батюшков, сидя в своем углу, с головной болью, с красными от чтения глазами, с длинной трубкой, Батюшков, окруженный скучными предметами, не имеющий ничего на свете, кроме твоей дружбы, Батюшков вздумал переводить Ариоста!
Увы, мы носим все дурачества оковы,
И все терять готовы Рассудок, бренный дар Небесного Отца!
Тот губит ум в любви, средь неги и забавы,
Тот рыская в полях за дымом ратной славы,
Тот ползая в пыли пред сильным богачом,
Тот по морю летя за тирским багрецом, Тот золота искав в алхимии чудесной, Тот плавая умом по области небесной, Тот с кистию в руках, тот с млатом иль с резцом.
Астрономы в звездах, софисты за словами,
А жалкие певцы за жалкими стихами: Дурачься смертных род, в луне рассудок твой!» (Батюшков, 2002: 202).
Письмо К.Н. Батюшкова Н.И. Гнедичу (текст6)
30-го сентября 1810 г. в Череповец адресуй.
Chi va lontan da la sua patria, vede Cose da quell che gia credea lontane;
Che narrandole poi, non se gli crede;
E stimato bugiardo ne rimane.
То-есть: ты лжешь, как Француз, путешествующий по России. Как? По тебе проехала коляска, и ты жив (???), у тебя вырезали чемодан и оставили тебе половину (???), ты летел в Днепр вверх ногами и, вопреки силе тяготения, не разломал себе черепа (который, заметить надобно, преисполнен мозга) (???). Если это не чудеса, то я более чудес не знаю. 1-му не верю, 2-е несбыточно и вероятно только в одном случае1); 3-е выходит из порядка естественных вещей, а я ныне читаю д'Аламберта, который говорит именно, что чудеса делать трудно, безполезно и вредно.
Как бы то ни было, ты жив и здоров: вот чего мне было надобно, ибо в течение твоего трехмесячнаго молчания я сокрушался, не имея от тебя ни строчки, что тебе, конечно, приносит великую честь, ибо забывать друга есть дарование в тебе новое и полезное для общежития, то есть игЬвпИюБ. Ты был у Капниста? Видел все его семейство и от него в восхищении? Признаюсь, этаких чудаков мало, и твое описание меня очень веселило. Не видал ли ты у Капниста-стихотворца одну девушку, по имени девицу Бравко? Каковы у нея глаза? Не правда ли, что она похожа на нимфу, на младшую грацию. «Да ты почему это знаешь?» Я во сне ее видел, то есть и я чудеса умею делать.
Твое сверхестественное свидание с Бороздиным, конечно, было приятно. Но что он там делает? Чудесник, право чудесник, и чудесник безпримерный. Не влюбился ли он в какую-нибудь новую Эгерию, Галатею или Миликтрису?
«Праздность и бездействие есть мать всего, и между тем и прочим болезней». Вот что ты мн пишешь, трудолюбивая пчела! Но здесь тьма ошибок против грамматики. Надобно было сказать: праздность и бездействие суть и проч. Ошибка вторая: бездействие - рода средняго, а род средний, по правилам всехвозможных грамматик, ближе к мужескому, нежели к женскому, то и надобно было написать: бездействие есть отец, и проч., но как тут предыдущее слово праздность, второе бездействие, то я и не знаю, каким образом согласовать отца и мать вместе (праздность - мать, бездействие - отец): надобно всю фразу переделать. А поелику я докажу ниже, что и самый смысл грешит против истины, то и не нахожу за нужное приступить к сей операции. Смысл грешит против истины, первое - потому, что я пребываю не празден.
В сутках двадцать четыре часа.
Из оных 10 или 12 пребываю в постеле и занят сном и снами.
Ibid...
1. час курю табак.
1 - одеваюсь.
3 часа упражняюсь в искусстве убивать время, называемом il dolce far niente.
1 - обедаю.
1 - варит желудок.
'А часа смотрю на закат солнечный. Это время, скажешь ты, потерянное. Неправда! Озеров всегда провожал солнце за горизонт, а он лучше моего пишет стихи, а он деятельнее и меня, и тебя.
3А часа в сутках должно вычесть на некоторые естественные нужды, которые г-жа природа, как будто в наказание за излишнюю деятельность героям, врагам человечества, бездельникам, судьям и дурным писателям, для блага человечества присудила провождать в прогулке взад и назад по лестнице, в гардероб и проч., и проч., и проч. O, humanitй!
1 час употребляю на воспоминание друзей, из котораго Уг помышляю об тебе.
1 час занимаюсь собаками, а они суть живая практическая дружба, а их у меня, по милости небес, три: две белых, одна черная. P.S. У одной болят уши, и очень бедняжка трясет головой.
У часа читаю Тасса.
У - раскаяваюсь, что его переводил.
3 часа зеваю в ожидании ночи.
Заметь, о мой друг, что все люди ожидают ночи, как блага, все вообще, а я - человеке!
Итого 24 часа.
Из сего следует, что я не празден; что ты разсеянность почитаешь деятельностию, ибо ты во граде святаго Петра не имеешь времени помыслить о том, что ты ежедневно делаешь; что для меня и для тебя, и для всех равно приходит и проходит время: Eheu fugaces, Postume, Postume... что болезни мои не от лени, нет, а лень от болезней, ибо ревматизм лишает силы, не только размышлять, но даже и мыслить и проч.
Замечание. Лас Казас, друг человечества, наделал много глупостей и зла, потому что он был слишком деятелен. Смотри Робертсонову историю.
Ergo: ты написал вздор!
Шутки в сторону, ты прав, любезный друг: мне надобно ехать в Петербург, но обстоятельства вовсе препятствуют. Ты сам знаешь, легко ли ехать с малыми деньгами; что значит по нынешней дороговизне и тысяча, и две рублей, особливо мне, намереваясь прожить долго? А если ехать так, для удовольствия, на короткое время, то не лучше ли в Москву, где, благодаря Катерине Федоровне, я имею все, даже экипаж. Впрочем, скажу тебе откровенно, что мне здесь очень скучно, что я желаю вступить в службу, что мне нужно переменить образ жизни, и что же? Я, подобно одному восточному мудрецу, ожидаю какой-то богини, от какой-то звезды, богини, летающей на розовом листке, то есть в ожидании будущих благ я вижу сны. Если я буду в Питере, то могу ли остановиться у тебя на долго, не причиня чрез то тебе разстройки? Отпиши мне откровенно, потому что дружество не любит чинов, и лучше вперед сказать, нежели впоследствии иметь неудовольствие молчать. Ты меня спрашиваешь: что я делаю, и между прочим, боишься, чтобы я не написал Гиневры. Ложный страх! Я почти ничего не пишу, а если и пишу, то безделки, кроме Песни Песней, которую кончил и тебе предлагаю. Я рад, что ты теперь на месте, что я могу наконец с тобой советоваться, особливо в тех пиесах, которыя я почитаю поважнее. Я избрал для Песни Песней драматическую форму; прав или нет - не знаю, разсуди сам. Одним словом, я сделал эклогу, затем что мог совладать с этим слогом, затем что слог лиричесий мне неприличен, затем что я прочитал (вчера во сне) Пифагорову надпись на храме: «Познай себя» и применил ее к способности писать стихи.