В 1921-1922 гг. в судах было рассмотрено 65% уголовных дел, 28% гражданских дел, 7% бракоразводных дел. В 1920 г. в судах было рассмотрело - 70%, гражданских - 20%, бракоразводных - 10%. В 1921-1922 гг. число гражданских дел повысилось на 8 %, что объясняется развитием частных правоотношений в связи с новой экономической политикой. В особых сессиях Нарсуда преобладали так называемые «самогонные дела», а также дела о грабежах и должностные преступления. Уголовные дела в судах распределялись следующим образом: преступления против имущественных прав 44%, преступления против личности - 26%, нарушение норм установленного порядка правления 13%, нарушение правил производственного распределения - 9%, воинские преступления - 5%.
Основную категорию граждан, обвиняемых в совершении преступлений, составляли крестьяне. В 1921-1922 гг. судами были назначены следующие виды наказания: расстрел 0,04%, лишение свободы - 36% принудительные работы без лишения свободы - 1%, штраф - 0,1%, порицание - 0,04%, другие наказания - 62%. Условную меру наказания применяли в 80%, особенно много условно осужденных было по продналоговым делам. Юридическая помощь населению в 1921-1922 гг. сократилась вследствие уменьшения наполовину штата консультантов.
Для рассмотрения «хулиганских дел» была учреждена специальная Дежурная камера. За 1927 г. в дежурную камеру поступило 195 дел, из них рассмотрено судебным заседанием по существу - 161, возвращено для дополнительного дознания - 3, направлено по подсудности - 14, прекращено производством - 17. По оконченным делам было - 208 подсудимых, из них оправлено - 36, а осуждено на разные сроки - 172. Этому способствовали изменения в составе рабочих, появление в их среде асоциальных элементов.
После окончания гражданской войны у многих молодых людей появилось чувство тоски по временам продотрядов, шумных экспроприаций, выселения «бывших» из квартир. Судя по письму, присланному в начале 1927 г., в «Комсомольскую правду», часть рабочей молодежи «...скучала за военным коммунизмом и шла орудовать финкой». Знаковым был и внешний вид хулигана периода НЭПа брюки клеш, тельняшка, куртка, напоминающая матросский бушлат, шапка-финка с развязанными и болтающимися наподобие ленточек у бескозырки тесемками. Эти атрибуты уголовной субкультуры причудливым образом копировали внешний вид матросов первых лет революции. Однако нарастание волны правонарушении заставило советское государство наконец отказаться от умиленного отношения к хулиганам из пролетарской среды. Власть решила дать им достойный отпор. В г. Ярославле к 1926 г. существовало 3 милицейских участка, 2 участка в производстве имели свыше 40 дел в каждом, и они были очень загружены. Личный состав следственного аппарата по социальной принадлежности в основном составляли крестьяне: более 50 по образовательному цензу с высшим образованием 20,4 -25%, средним - 14,2 - 25%, низшим - 50 - 65,3%, по стажу работы до 3-х лет - 37 , до 2-х лет - 22,44 - 50%, до 1 года - 12,5 - 20,4%, менее одною года - 20,4%.
Поэтому за отчётный период было раскрыто до 60% уголовных дел (кряжи - 337, хулиганство - 55). Всем нарушениям общественного порядка стал приписываться политический характер. А почти официальное признание хулигана классовым врагом позволяло применять к нему достаточно жесткие правовые меры, подобные тем, что были предусмотрены постановлением СНК РСФСР oт 17 июля 1929 г. «О предоставлении комиссиям по делам несовершеннолетних нарушителей НКВД СССР». В постановлении, правда, отмечалось, что сначала должны использоваться «медико-педагогические» меры. Но на практике эти меры были сведены до минимума. Рост подростковой преступности в условиях мирного времени - явное свидетельство социального дисбаланса, во многом связанного с усилением политических репрессий. Неслучайно государство до невиданной степени усилило репрессивные меры в отношении малолетних преступников.
С первых дней советской власти перед руководством страны стояла сложнейшая задача борьбы с беспризорностью. Необходимо было прекратить беспорядочное передвижение беспризорных детей, ликвидировать преступность несовершеннолетних. Массовая детская беспризорность стала явлением повседневной жизни большинства городов Советской России в 1920-й гг. Она являлась следствием переплетения ряда причин как социально-экономического, так и военно-политического характера. Причины детской беспризорности 1920-х гг. стали следствием политических и социальных катаклизмов, вызвавших огромные человеческие потери и разрушение семьи. Приведённые в работе данные человеческих потерь позволяют судить о тех масштабах детской трагедии, которую повлекла за собой гибель или увечье родителей, их отсутствие и невозможность содержать семью.
Обобщающий социальный портрет беспризорного ребёнка кратко характеризуется следующим образом: преимущественно мальчика 12-14 лет, родители которых были рабочими или крестьянами. В раннем детстве дети воспитывались в полных семьях, поэтому многие из них были ориентированы на получение образования и профессии, которые позволили бы обеспечить им нормальную жизнь. Первоначально государство полностью взяло на себя борьбу с беспризорностью. Затем началось привлечение общественности. Несмотря на огромные общественно-политические и социально-экономические трудности первых лет становления новой власти, происходил процесс формирования детских организации реабилитационного характера.
Основная тяжесть по борьбе с беспризорностью легла на Губернскую детскую комиссию, которая сумела в короткие сроки наладить работу, и, в дальнейшем, с возникновением других организаций, оказывать им посильную помощь.
Причины беспризорности были многообразны. Во время первой мировой и гражданской войн на фронте оказалось около 20 млн. мужчин (10,8% населения России). С учётом потерь белых, вооружениях формирований местных и националистических правительств, общие потери составили 2,5 - 3,3 млн. человек. Дети оказывались на улице, если родителей отправляли в концлагеря. Отрицательно отразилась на судьбе детей начавшаяся, в 1920-е гг. депортация населения и широкое привлечение женщины на производство. Численность беспризорников росла также по причине детской безработицы. По исполнении сироте-подростку 16 лет страховые кассы переставали выплачивать пенсии по случаю потери кормильца и он оставался без средств к существованию. Хозяйственники же считали работу детей непроизводительной. По состоянию на 1 января 1926 г. на учёте бирж труда по РСФСР стояли 80 024 подростка, на 1 апреля эта цифра выросла до 88 204, а на 1 декабря - до 107 676 человек.
Не судьбу детей негативно влияло и введение мер, символизирующих «новое мышление»: «добровольный труде взрослых в выходные дни; всеобщее трудовая повинность, обязательны для всех граждан в возрасте от 16-ти до 50-тн лет. В результате женщина была отправлена на производство, a её дети остались без присмотра. Функции воспитания подростков взяла на себя улица. Многие дети оказывались снова на улице не только в результате расформирования детских домов, но бежали из-за голода, плохих бытовых условий, под влиянием сверстников.
Отрицательно отразилась на судьбе многих детей начавшаяся в 1920-е гг. депортация населения. Этому процессу положил начало Декрет ВЦИК «Об административной высылке» от 10 августа 1922 года. Он устанавливала в административном порядке высылку граждан за границу или в определённые местности РСФСР.
Конституция РСФСР 1918 г. предусматривала такую репрессивную меру, как лишенке избирательных прав. Лишение избирательных прав кормильца автоматически причисляло к лишенцам всех материально зависимых от него членов семьи, прежде всего детей. Лишенцы не были включены в систему снабжения продуктами и потребительскими товарами. Число детей в семьях лишенцев было значительным. Последние же нередко попадали в положение беспризорников.
В Ярославской губернии находились дети - беспризорники из Саратовская, Самарской, Воронежской, и других губерний. Статус беспризорника в 1920-е г. мог получить:
) круглый сирота, а также ребёнок, не имеющий братьев и сестёр, которые обязаны были бы и могли принять на себя заботу о нём;
2) ребенок, потерявший связь с родителями и родственниками;
) ребёнок, изъятый постановлением суда или комиссией по делам несовершеннолетних из семей вследствие преступлений или порочной жизни родителей или лиц, у которых он воспитывался; подкинутый.
Рост беспризорности с 1.10.1922 г. по 1.07.1925 г. был различен: по сравнению с 1922 г. в 1923-1924 гг. отмечалось уменьшение беспризорности. Увеличение началось с осени 1924 г. в связи с плохим урожаем.
Всех беспризорников условно делили на следующие группы:
действительные беспризорники;
сбежавшие от родителей и детских домов;
У ребёнка, находящегося на улице в жизни было 3 пути:
- случайно устроиться;
- нигде не устраиваться и ждать гибели;
- нигде не устраиваться и идти на преступление,
Многие выбирали третий путь: в 1920 г. в городе было зарегистрировано 2140 преступников - подростков, в 1921 г. - 3176 преступников - подростков, в 1922 г. - 8404 преступника - подростка.
Таким образом, широкомасштабная детская беспризорность стала следствием не только войн и вызванных ими ухудшениями социально-экономической ситуации в стране. Аномальные сдвиги в демографической структуре населения во многом были спровоцированы политикой советского государства. Масштабы беспризорности росли и требовалось проведение мероприятий на снижение и ликвидацию.
Детских домов в 1921-1922 гг. было 122, в них пребывало 6415 детей, педагогического и воспитательного персонала 757 человек. В вышеуказанный период времени детские дома находились в чрезвычайно тяжёлых условиях, и работа их оставляла желать лучшего. В этом сказывалось отсутствие квалифицированных работников по детскому воспитанию, а также недостаток материальных средств. Поворот к экономической политике, прекращение отпуска средств на хозяйственные нужды культурно-просветительских учреждений, также уменьшение пайков, отпускаемых для детских домов, привели последних в тяжелые условия, ввиду чего пришлось сокращать указанные учреждения, передавать детей на воспитание отдельным гражданам, пристраивать оставшихся детей между оставшимися домами. Так уже в октябре-ноябре 1921 г. было сокращено 15 детских домов.
Сокращение указанных учреждений не привело к выходу последних из затруднительного положения. Средства на их содержание приходилось брать у различных предприятий, из процентных отчислений, спектаклей, пожертвований в пользу детских домов.
В 1925 г. насчитывалось 26 детских домов, а в них - 4607 воспитанников, 5 Домов матери и ребёнка - 1173 воспитанника, 11 Домов ребёнка - 1466 воспитанников.
Положение детских домов было неудовлетворительным: очень часто одно пальто и пара обуви приходилось на 15-20 детей, на кровати спало 3-4 человека, а иногда дети спали и на полу. Тем не менее, на содержание детей в детских учреждениях только с 1.10.1922 г. по 1.03.1923 г. было израсходовано 35176 руб.50коп.
В 1927 г. в детских домах проживало: 67,6% - сироты, 24,6% полусироты, 8,7% -имели родителей. По социальному положению 45,2% дети рабочих, 34,9% - крестьян, 19,9% прочие.
В начале 1928 г. насчитывалось 35 детских домов, а в них по бюджету 3085 беспризорников, а фактически - 2857.
Дети поступали ослабленным долгим голоданием, поэтому для них полагалось усиленное питание: молоко (2 стакана в день); ягодные кисели; пюре; отвары; масло сливочное; сахар; полбулки в день.
Таким образом, можно сделать вывод о том, что в 1920-е гг. сложилась целостная система работы с беспризорными детьми. Сиротские дома и детские приюты были преобразованы в государственные учреждения. Пик максимальной численности беспризорных приходится на первую половину 1920-х гг. Затем, благодаря политике государства, количество беспризорных детей существенно уменьшилось, хотя явление не исчезло полностью. Переломным в деле ликвидации беспризорности стал 1926 г. С этого времени работа приобрела управляемый характер. Вместе с тем, разработка и привлечение ряда специальных постановлений, восполнявших до этого недостающую правовую базу, выделение финансовых средств не смогли к концу 1920-х гг. решить проблему окончательно.
Дополнительным фактором, усугублявшим криминальную обстановку, стало наличие исправительно-трудовых лагерей. Они располагались прямо на территории города Ярославля.
В марте-июне 1917 г. центральным органом управления тюрьмами являлось Главное тюремное управление, входившее в систему Министерства юстиции. Позже оно было переименовано в ГУМЗ. Управление местами заключения в губерниях осуществлялось губернскими тюремными инспекциями. В мае 1918 г. вместо ГУМЗ был образовал Карательный отдел НКЮ. Функции губернских тюремных инспекций передавались местным карательным отделам, входившим в состав губернских комиссариатов юстиции.
Циркуляром НКЮ от 15 июля 1918 г. № 27 предусматривалось решение следующих задач: закрытие мелких тюрем; сокращение штатов надзирательского состава в целях экономии. В одном из следующих Циркуляров (№ 32 от 7 августа 1918 г.) ставились задачи возобновления деятельности, переустройства и создания на территории тюрем мастерских.
На основании положений Временной инструкции о лишении свободы как меры наказания и о порядке применения такового в состав общих мест лишения свободы входили: тюрьмы, которые позже были переименованы в исправительно-трудовые дома; земледельческие (в последующем сельскохозяйственные) колонии, реформатории, представлявшие собой воспитательные учреждения для малолетних преступников; испытательные заведения для лиц, по отношению к которым имелись основания для послабления режима или досрочного освобождения; карательно-лечебные заведения для помещения арестантов с заметно выраженными психическими дефектами; тюремные больницы для хронически душевнобольных.
В конце 1920 г. положение об общих местах заключения регламентировало вопросы режима содержания заключенных, центрального и местного управления местами лишения свободы, структуры администрации мест заключения, дисциплинарной ответственности заключенных и прочее. Исполнение наказания проводилось целым рядом ведомств: НКЮ: НКВД, ВЧК. Это обстоятельство выступало препятствием в проведении единой исправительно-трудовой политики. Требовалась централизация процесса исполнения уголовных наказаний.
В советское время сама исправительно-трудовая политика по сравнению с дореволюционной, где преобладали карательные виды наказания, и рождала постулат о том, что наказание признано обеспечить возмездие за совершенное деяние в виде адекватной кары, поменялись. Наказанию стал придаваться ярко выраженный воспитательный акцент, а труд считался своеобразной формой искупления долга перед обществом. Разумеется, что подобная позиция относилась далеко не ко всем видам преступных деяний. Таким образом, заключенные в тюрьмах и колониях занимались сельским хозяйством, огородничеством, животноводством, привлекались также для постройки общественных сооружений и т.д.
В начале 1920-х гг. положение осужденных, находившихся в местах заключения, было тяжелым. Проведенный анализ архивных материалов подтверждает этот факт. Так нами были проанализированы документы деятельности Ярославской объединенной комиссии по улучшению быта заключенных. Согласно данных документов положение осужденных в 1922 г. следующее: 1) В Ярославском Губернском месте заключения в 1922 г. находилось 374 человека, из них осужденных Революционным военным железнодорожным трибуналом 26 человек; следственных - 221; срочных - 38 человек и приговорённых к высшей мере наказании 3 человека, содержащихся в отдельных камерах.
Некоторые камеры не приспособлены к содержанию заключенных. В месте заключения было грязно, холодно и сыро, пол мокрый. В камерах недостаточно коек, люди спали на полу, постели не имелись. Кипятка в доме принудительных работ не было. Заключенные жаловались на отсутствие даже сырой воды и абсолютный голод. По справкам администрации на место заключения было отпущено в феврале 1922 г. - 132 пайка, на которые жили 374 заключённых.
К концу 30-х гг. в советском обществе сформировались взгляды на норму и аномалию в сфере потребления спиртных напитков. Власти считали отклонением как абсолютную трезвость, так и алкоголизм. Эти диаметрально противоположные девиации были окрашены, с точки зрения идеологических структур, в политические тона и требовали насильственного искоренения. В ментальность населения пытались внедрить представление о гипотетическом типе девиантного тела, в котором алкоголизм или наркомания были всего лишь следствием основного признака анормальности - социально-политического несоответствия советскому строю. Подобный подход освобождал государство от создания эффективной системы социального контроля и социальной помощи лицам, склонным к ретритизму. Одновременно в качестве нормы предлагалось утверждение и поощрение питейной традиции высших слоев советского общества, знаковым выражением которой являлась абсурдная по своему содержанию рекламная строка «Пейте советское шампанское».
.2 Пьянство и алкоголизм в общественном сознании и быту
Повседневность российского рабочего класса в не меньшей степени, чем у сельских жителей, была тесно связана с употреблением спиртных напитков. Однако настоящим бичом городской жизни пьянство становится именно в годы нэпа. С окончанием Гражданской войны в рабочей среде стали возрождаться почти забытые обычаи бытового пьянства: традиция «первой получки, «обмывание нового сверла», «спрыскивания блузы» и т. д. Рабкор из Ярославской губернии с горечью писал, что «в рабочей среде начинают приобретать вновь значение старые пословицы: «не подмажешь - не поедешь», т.п. Прием нового рабочего сопровождается «ополаскиванием», новички ставят «угощение» или «смазку» мастеру...».
Причины принятия закона 1921 г., а также быстрого распространения пьянства к концу 1920-х гг. лежали, прежде всего, в экономических и социально-политических изменениях, произошедших в стране. Начавшаяся после введения нэпа переоценка основ торговой политики привела к утечке государственных доходов за счет нерегламентированного производства и продажи спиртного. Уже в начале 1920-х гг. фактом стала монополизация пивных в руках нэпманов. Погоня за выгодой неизбежно подталкивала их к обходу существующих законов. Усилилось проникновение частника в область виноделия, как и в другие отрасли пищевой промышленности, суливших быстрый оборот вкладываемых средств. Высокая, в силу ряда причин, стоимость поступающих на рынок промышленных изделий и низкие цены на хлеб («ножницы цен») заставляли мелких производителей прибегать к переработке хлеба на самогон. Масса частных посредников, наводнивших города после введения «свободной торговли» и в большинстве своем неучтенных, способствовала доставке самогона в винные лавки.
В качестве причин развития пьянства в условиях 1920-х гг. можно назвать также, во-первых, расширение общественных функций тогдашних пивных. Дороговизна зрелищ, непривычность для многих клубов, которые заполнялись в основном молодежью, бытовые стереотипы, воспринятые от дореволюционной эпохи, сделали пивную не только помещением для потребления спиртного, но и по существу наиболее доступным местом общения. Улучшение материального положения и появление в связи с этим большого свободного времени упрочили данную ситуацию. Во-вторых, развитию пьянства способствовал жилищный кризис, который стал остро ощущаться в городах в начале 20-хгг. и дал толчок дальнейшему развитию различных форм общежитий. Заполняли их в основном лица, прибывшие из деревни, сами находившиеся в плену старых традиций и, естественно, некритично воспринимавшие подобного рода «бытовое наследие» в городах. Общежития объединяли рабочих, прежде всего, на почве быта, а именно здесь наиболее медленно преодолевались отсталые взгляды и привычки.
Выход из сложившегося положения путем проведения новой серии запретительных мер казался бесперспективным. Он вызывал скептицизм именно ввиду накопленного отрицательного опыта результативности ограничительной политики. К тому же этот опыт анализировался большею частью обособленно, в отрыве от изучения причин возникшей ситуации. В результате, в августе 1925 г. была разрешена продажа водки. Одновременно оговаривалось, что мера эта временная и обращалось внимание на экономический ущерб, который несло государство при существующих запретах. Вместе с тем не скрывалось, что встать на путь продажи водки побудил, главным образом, поиск средств для выполнения намеченных широких производственных планов.
Внешние приметы надвигающегося недуга - дети, убегающие от пьяных родителей, жены, терпеливо ждущие муж ей в дни получки у заводских проходных, - фиксировались печатью особенно пристально уже с 1922 г. «Окончился пятилетний отдых работниц, когда они видели своего мужа вполне сознательным. Теперь опять начинается кошмар в семье. Опять началось пьянство...», - писала в редакцию группа работниц ярославского предприятия.
Газеты стали публиковать многочисленные письма к коллективные резолюции протеста против самогонщиков. Их авторы апеллировали не только к совести рабочих, но и к правоохранительным органам. Возмущение пороком определяло и размеры предлагавшихся за него наказаний, зачастую максимальных.
Хотя в 1923 г. ассортимент спиртных напитков был весьма широк (столовые и десертные вина, крепкие виноградные вина, портвейны и шампанское), но в основном горожане потребляли самогон и пиво (последнее стало любимым пролетарским напитком в среде рабочих сложился стереотип ежедневного его потребления), тогда как потребление виноградных вин стояло на одном уровне с денатуратом и политурой. На протяжении исследуемого периода в результате действия комплекса причин наблюдался постоянно прогрессирующий рост потребления спиртного. Так, если принять расход рабочей семьи на спиртные напитки в 1922 году за 100%, то в 1923 году он составил 166,7%, в 1924 - 466,7%, в 1925 -1222,3%, в 1926 -1344,5%, а в 1927 -1760,0%. Наиболее сильный рост начался с 1925 года, то есть с момента "возвращения" в страну 40° водки, выпуск и продажа которой увеличивались год от года. В РСФСР на душу населения в 1924 -1925 годах приходилось 0,48 л «хлебного вина», в 1925-1926-1,85 л, в 1926-1927-3,2 л., в 1927-1928-4,06 л., а в 1928-1929-4,18 л.
Необходимо, кроме того, учитывать, что изменилось «алкогольное меню». В Российской империи наиболее распространенным спиртным напитком была высококачественная водка, в 1920 -е годы - самогон. Это существенно повлияло на ситуацию, связанную с употреблением алкоголя. Во-первых, в отличие от водки, имевшей крепость 40°, крепость самогона, получаемого путем перегонки при помощи пара, - 40-50°, а при повторной перегонке - 60-80°. Во-вторых, примерно одна четвертая часть всего самогона делалась с применением примесей. Они использовались для большей «забористости» и, усиливая действие алкоголя, очень часто приводили к отравлению.
Наиболее популярными примесями были: хмель, горчица, хрен, бензин, керосин, табак, полынь, перец, куриный помет, известь, купорос, мыльный камень, наркотики, белена, дурман, денатурат. В-третьих, лабораторные исследования 1920-х гг. показали, что самогон давал ощущение повышенной крепости от содержавшихся в нем резких и сильно действующих примесей (сивушных масел, альдегидов, эфиров, кислот и т.д.), которые не удавалось отделить от спирта при кустарном ведении производства. Этих примесей в самогонке было в несколько раз больше, чем даже в сыром заводском спирте, так называемой «сивухе», изъятой из продажи еще при царском правительстве по причине ядовитости.
Таким образом, по разрушительному воздействию на организм потребителя самогон в несколько раз превышал водку
Разницу в пьянстве между городом и деревней показывает статистика пьяной преступности. И в городе, и в деревне рост «пьяной» преступности в 1920-е гг. обгонял рост «трезвой» (табл.1), однако различия в зависимости от места совершения преступления были весьма существенны. Так, если в городах число совершивших преступления в состоянии опьянения возросло с 1925 по 1928 гг. почти в 6 раз, а в трезвом виде - лишь в 1,7 раза, то в деревне соответственно в 7,5 раза и в 1,3 раза, иначе говоря, разрыв был больше.
Явную диспропорцию между городом и деревней подчеркивают данные об увеличении числа осужденных за совершение преступлений в расчете на 10 тысяч населения (табл.2). В городах в течение всего рассматриваемого периода этот показатель был выше, чем деревнях.
Таблица 1. Доля лиц, осужденных за преступления, совершенные в состоянии опьянения и в трезвом виде, в городе и деревне, %
ГодПреступления, совершённые в состоянии опьяненияПреступления, совершённые в трезвом видеГородДеревняГородДеревня19251001001001001926315,5327,5122,2114,11927389518,4115,1116,91928593,6755,7173,9132,6
Таблица 2. Доля осужденных в городе и деревне на 10 тыс. населения
ГодЧисло осужденных, совершивших преступление в состоянии опьяненияЧисло осужденных, совершивших преступление в трезвом видеГородДеревняГородДеревня19256,9260,931,1192620,76,469,634,9192724,41063,235,1192835,414,390,339,1
Анализируя соотношение городской и сельской преступности в России в 1920-е гг., М.Н. Гернет отмечал, что преступность всегда больше там, «где при современных условиях интенсивнее общественная жизнь». По официальным данным ЦСУ и Центроспирта, в 1927 г. на душу населения в деревне приходилось 7,52 л. 40° алкоголя (в 1913 г. - 6,51 л.), в городе - 13,4 л. (в 1913 г. - 22,67 л.).
На этом основании делался вывод, что в новой России в деревне за счет самогона пьют больше, чем до войны, а городское потребление, превышающее сельское, тем не менее, еще не достигло довоенных показателей.
Трудно говорить о какой-либо более или менее организованной борьбе с пьянством в начале 1920-х гг. Лишь эпизодически ею занимались местные партийные и комсомольские ячейки. Всплеск пьянства объяснялся «гримасами» новой экономической политики, рассматриваемой в партийных кругах как временное отступление в процессе строительства социалистического общества. Поэтому вполне логичными выглядели упования на изживание пьянства одновременно со свертыванием нэпа.
Совсем другое дело сфера самогоноварения, где усиление администрирования и ужесточению карательной практики центральной власти в первой половине двадцатых годов было тесно связано не только и не столько с жесткой конкуренцией с государством в сфере производства алкоголя, сколько в разрушающем воздействии производства самогона на медленно возрождавшееся после войны крестьянское хозяйство. Размеры самогоноварения резко возросли еще в период «военного коммунизма», когда крестьяне старались побыстрее перекурить хлеб, чтобы избежать его сдачи по продразверстке. Мало что в этом отношении изменилось и при переходе к продналогу, который в 1921 г. во многих регионах почти ничем не отличался от разверстки предыдущих лет.
С восстановлением выделки самогона в 1921-22 гг. от любительских попоек потребление самогона быстро перешло в привычку пьянствовать. Часть середняцких хозяйств вообще перестала быть хозяйствами и совершенно развалилась.
Непродуманная антиалкогольная компания 1928-1929 гг., которой предшествовал год «либерального не запрещения» производства самогона, лишь ухудшила ситуацию. Частичная реализация требований Ю. Ларина и его сторонников в области сокращения производства водки и иных алкогольных напитков, закрытия части мест реализации «казенки» и сокращения времени работы этих заведений, привели к росту шинкарства и потребления самогона в городах. Несмотря на самое решительное применение штрафов, арестов и конфискаций, административными мерами убить самопального «зеленого змия» государству никак не удавалось.
Борьба с пьянством в Советской России приносила больше поражений, чем побед. По сути, была потеряна последняя возможность вытеснить самогон водкой. Впереди были год «великого перелома», усиление миграции в города сельских жителей, возможно и тех детей, что «баловались» на огороде самогоном, которые привносили в городскую культуру, и без того носившую полукрестьянский, «мигрантский» характер свои традиции и ритуалы потребления алкогольных напитков. В первую очередь, в города вытеснялась молодежь, воспитанная на самогоне. То есть, мы видим, что объективные факторы, закрепляющие «традицию» потребления самогона городскими жителями были налицо.
До конца двадцатых годов Сталин, в целом, был сторонником сдерживания пьянства. Он поддерживал антиалкогольную борьбу, придерживаясь так называемой «политики пресса», когда сверху планировалось систематическое сокращение выпуска и общедоступности водки (например, в части выпуска спиртных напитков был утвержден не госплановский вариант I-го пятилетнего плана, а несколько сокращенный план, рожденный в недрах ОБСА), а регламентация торговли спиртными напитками в регионах была отдана в юрисдикцию местным Советам.
2.3 Проституция и борьба советского государства с ее проявлениями
В российской ментальности не существовало и, пожалуй, не существует четкого понятия «проституция». Помимо этого, следует признать наличие определенных трудностей при выяснении нормы, которая была бы антиподом торговле любовью. В таком положении находится трезвость по отношению к пьянству, законопослушное поведение по отношению к преступности, естественная смерть - к самоубийству. Противопоставить что-то проституции - систематическому вступлению за деньги в случайные половые отношения, не основанные на личной симпатии и привязанности,- довольно сложно. Вероятно, именно поэтому до середины XIX в. и на уровне ментальности, и на властно-нормативном уровне происходило смешения понятий прелюбодеяния и блуда.
Этот феномен зафиксирован даже в официальных нормативных суждениях - в законодательных актах дореволюционной России, в которых существовала система наказаний «за непотребство». Под этим термином понимались как оказание платных сексуальных услуг, так и внебрачные половые отношения. Лишь в середине XIX в. произошло размежевание этих явлений, связанных с формами сексуального поведения и сексуальной морали, В частности, оно выразилось в образовании в 1843 г. при министерстве внутренних дел Врачебно-полицейского комитета. На первых порах это учреждение занималось борьбой с «любострастными» (венерическими) болезнями и преследовало женщин, распространявших их в процессе, прежде всего половых контактов, осуществлявшихся за материальное вознаграждение. Таким образом, из числа людей, замешанных в «непотребстве», которое можно толковать как нарушение нравственных норм, властные структуры стали выделять лиц, делавших это на коммерческой основе. Общественно опасные последствия сексуальной коммерции попытались искоренить насильственным путем, что было зафиксировано в Уложении о наказаниях 1845 г.
До середины 60-х гг. XIX в., несмотря на активно функционировавшую систему регламентации проституции, занятие этим ремеслом каралось как уголовное преступление, наряду со сводничеством и использованием услуг института продажной любви. Упразднены эти статьи были лишь в 1863 г., то есть в период «великих реформ». Однако это не означало, что на ментальном уровне или в представлении общественности занятие проституцией стало маркироваться как некая своеобразная профессия. Такого маркирования не существовало и на уровне нормативных суждений власти. Лишь в 1891 г. постановлением Уголовного Кассационного департамента Правительственного Сената была введена ответственность за несоблюдение правил о регистрации проституток.
В определенной мере это можно считать законодательным закреплением уже осуществлявшегося на деле терпимого отношения государства к ремеслу проституции. Однако это не означало, что властные структуры покровительствовали развитию института продажной любви и тем более повышению социального статуса продажной женщины. Система регистрации, ограждавшая женщину от наказания, ограничивала ее в гражданских правах. «Желтый билет» не приравнивался к паспорту. Он, по мнению доктора полицейского права А.И. Елистратова, «закрывал доступ продажной девице в чистую семью» и, кроме того, не позволял без ведома полиции сменить место жительства и скрыть свои занятия. Конечно, это были довольно жестокие меры по отношению к проститутке, но именно они соответствовали ментальным представлениям о торговле телом и проституировании как аномальных явлениях. Рост общедемократических тенденций в стране мало изменил данную ситуацию. Правда, идея «милости к падшим», под которыми подразумевались обычно профессиональные проститутки, начала все больше и больше обретать в изложении сторонников общественных перемен в России не филантропический, а социальный оттенок. Таким образом, к началу общественных катаклизмов 1917 г. по отношению к проституции сложилось несколько уровней нормативных и нормализующих суждений. Властные структуры считали нормой существование легального, поднадзорного института продажной любви и профессии публичной женщины, смирившейся с определенным поражением в гражданских правах. Либеральная же общественность придерживалась мнения об аномальности системы надзора и регламентации. Обыватель осуждал и зарегистрированную, и тайную проститутку, считая такой вид поведения и профессию аномальными; негативно относился к деятельности Врачебно-полицейского комитета, как, впрочем, любого органа власти с контрольно-карательными функциями; рассматривал как норму использование услуг института торговли любовью.
События февраля 1917г. оправдали надежды либералов - система регламентации была ликвидирована. Прекратила свое существование и легальная проституция. Профессия проститутки как особый вид трудовой деятельности формально перестала существовать. Однако остались женщины, вступавшие в половые связи за вознаграждение. Никуда не исчезли и потребители услуг сексуальной коммерции, а также венерические болезни - обязательные спутники проституции. Временное правительство попыталось пройти уже известный путь - 20 марта 1917 г. по аналогии с Врачебно-полицейским комитетом было создано совещание по борьбе с распространением венерических болезней. Однако октябрьский переворот приостановил деятельность этого института.
Проблемами проституции, в которой неразрывны медико-психологический и нравственно-правовой аспекты, стали по отдельности заниматься два ведомства - комиссариат здравоохранения и комиссариат внутренних дел. Каждое из них имело собственные критерии нормы и аномалии. В период гражданской войны и военного коммунизма торговля любовью обрела черты, свойственные тому времени, с характерными для него «чрезвычайными» бытовыми практиками и нормами. Голод снизил сексуальную активность. Закрылось большинство увеселительных заведений - привычных мест скопления женщин, предлагающих интимные услуги. Деньги, позволявшие осуществлять акт купли-продажи женского тела - важнейший признак проституции,- не имели должной значимости.
Однако новая государственность все же вынуждена была обратить внимание на существование нелегального института торговли женским телом. Проституция была объявлена социальной аномалией, порожденной предыдущем строем. Об этом, в частности, свидетельствует решение Всероссийского совещания работниц, проходившего в Москве в ноябре 1918г.: «Исходя из того, что корни проституции зарыты глубоко в капиталистическом обществе, совещание призывает бороться с проституцией не только закрытием домов терпимости, не только наказанием сводников и продавцов живого товара и устраиванием домов для спасения падших девиц, а революционным искоренением всех остатков капиталистического общества при переходе к коммунистическому хозяйству, введением обеспечения материнства, осуществлением государственного воспитания детей и заменой буржуазной семьи свободным браком».
Это была некая социальная абстракция, декларирование нового способа решения проблемы существования сексуальной коммерции путем, противопоставленным как государственной политике царизма, так и идеям либеральной интеллигенции.
В период Гражданской войны и военного коммунизма торговля любовью обрела черты, свойственные тому времени, с характерными для него «чрезвычайными» бытовыми практиками и нормами. Голод снизил сексуальную активность. Закрылось большинство увеселительных заведений, привычных мест скопления женщин, предлагающих интимные услуги. Деньги, позволяющие осуществить акт продажи женского тела, важнейший признак проституции, не имели должной значимости. Однако новая государственность всё же вынуждена была обратить внимание на существование нелегального института торговли женскими телами. Проституция была объявлена социальной аномалией, порождённой предыдущим строем. Властные структуры должны были что-то делать со значительным контингентом женщин, подозреваемых в проституции. Особенно любопытным тут являлся юридический момент. Какое-либо законодательство, связанное с наказанием занятия проституцией, сводничеством, или хотя бы режим регламентации, отсутствовали, и, формирующиеся правоохранительные органы и учреждения социальной помощи, действовали, руководствуясь ментальными представлениями о нормах сексуальной морали. Ведь чёткого определения правового статуса торгующей женщины не было. Робкие попытки медиков возродить нечто подобное Врачебно-полицейскому комитету (действовал с 20 марта 1917 г. и боролся с венерическими заболеваниями) в новых условиях были отвергнуты. Это повлекло за собой появление властных решений, по сути дела, этикитирующих разнообразные формы сексуального поведения по единому образцу - как проституцию. Отсутствие чётких нормативных суждений новой власти осложняло работу правоохранительных органов. Часто, во время облав, арестам подвергались женщины, случайно оказавшиеся в это время на улице и не имеющие никакого отношения к сексуальной коммерции.
В 1919 г., например, городские власти запретили ночевать на вокзалах, нарушителей отправляли в лагеря на 6 месяцев. В числе задержанных оказывались и женщины, которых нередко причисляли к проституткам. Таким образом, отношение к проституции в первые послереволюционные годы полностью формировалось под воздействием общих идей военного коммунизма, в частности, всеобщей трудовой повинности. Проститутка рассматривалась, в первую очередь, как «дезертир труда». Нормализующие суждения власти ещё больше закрепляли существовавшие на ментальном уровне смешение понятий проституции, как профессионального занятия, сексуальной свободы и супружеской неверности. В социальной же практике периода военного коммунизма это выливалось в преследование женщин, каким-либо образом нарушивших коды поведения этого времени. Невнятность нормативных и нормализующих суждений власти по отношению к проституции, а также неявная выраженность изменений в обывательских представлениях о торговле любовью во многом объяснялись реалиями военно-коммунистической жизни.
Переход к НЭПу, возвращение денежного обращения и нормализация повседневной жизни активировали действия института проституции в традиционном смысле. Это повлекло за собой разнообразные инициативы, направленные на формирование новых представлений о норме и патологии. В конце 1921 г. межведомственная комиссия при народном комиссариате социального обеспечения разработала «Тезисы по борьбе с проституцией». В них отмечалось: «1. проституция тесно связана с основами капиталистической формы хозяйствования и наёмным трудом; 2. без учреждения коммунистических форм хозяйствования и общежития, исчезновение проституции не осуществимо. Коммунизм - могила проституции; 3. борьба с проституцией - это борьба с причинами, её порождающими, т.е. с капиталом, частной собственностью, делением общества на классы; 4. в Советской рабоче-крестьянской республике проституция представляет собой прямое наследие буржуазно-капиталистического уклада жизни».
В принятом в 1922 г. Уголовном Кодексе РСФСР появились статьи (ст. 170-171), определяющие наказание за притоносодержательство, за принуждение занятием проституцией, а также за вовлечение в сексуальную коммерцию несовершеннолетних. Статьи, преследующей за торговлю собственным телом, не было. С проститутки снималась не только уголовная, но и морально-нравственная ответственность за её поступки, хотя её занятия не считались профессией. Это позволяет предположить, что на властном уровне проституция считалась формой аномального поведения, навязанное объекту социальной средой. «В задачу Угрозыска г. Ярославля, - говорил начальник административного отдела Сурков, - борьба с проституцией не входит, но поскольку она имеет связь с преступностью, ведётся их учёт». На тот момент проституция уменьшилась, т.к. было предано суду несколько притоносодержателей и устроены судом показательные процессы, а также несколько проституток, как уголовные элементы, высланы по линии ОГПУ.
Услугами проституток пользовались большинство красноармейцев. В городе на 1923 г. существовало 10 притонов, но неофициально. Так, например, в семье Семёновых, хозяев квартиры притона, была до жестокости доходящая в своё цинизме эксплуатация женского тела. Ночные приезды «гостей» с их дебошами, проживание в притоне всяких уголовных элементов, пьянство, в котором принимал участие и сам хозяин квартиры. Перед судом прошёл ряд свидетельниц - проституток, повидавших всю неприглядность своего житья, как их эксплуатировали Семёновы, как они вносили им ежемесячную плату, доходившую до 60 рублей.
В г. Ярославле вопросами борьбы с проституцией занимался Губернский Совет, в состав которого входило 5 членов: заведующий Губздравотделом, заведующий по производственному отделу, представители Губпрофсовета, Губжелотдела. В задачи совета входило предупреждение распространения проституции, активное участие в борьбе с существовавшей проституцией. Губернский совет по борьбе с проституцией разделил лиц, занимающихся проституцией на 3 группы: 1. женщины, не имеющие никакого заработка; 2. женщины, имеющие работу, но недостаточно их обеспечивающую; 3. женщины, проститутки-профессионалки.
Кроме того, Губернский совет обращался в Губпрофсовет с просьбой об устройстве в г.Ярославле общежития для временного пребывания в них безработных, а также приезжающих в г.Ярославль женщин и девушек до принятия их на работу.
Согласно отчёта о деятельности Ярославского Губернского совета по борьбе с проституцией в г.Ярославле в Губрозыске приблизительно 100 проституток, из них по материально нужде приблизительно около 8-10. Проституция, по статистике Губрозыска, наблюдается «более среди воровских элементов». С тех пор, как усилился надзор за проституцией, и борьба с нею, она потеряла свою обычную уличную форму. Наоборот, скрывшись в «подполье», торговля телом приняла ещё более уродливые, ещё более нетерпимые формы.
В первое послереволюционное десятилетие, в целом характеризовавшееся филантропической политикой в отношении падших женщин, сторона «спроса» была резко осуждаемой. Обращавшийся к проститутке мужчина сразу получал статус девианта в нормализующих суждениях власти. И этот статус носил ярко выраженную социально-политическую окраску. Как известно, после окончания гражданской войны первыми спрос на доступных женщин предъявили представители возрождающегося слоя городской буржуазии - разного рода предприниматели, посредники, перекупщики. И это вполне естественно. Они раньше других ощутили наличие свободных денег. К.И. Чуковский в дневниковой записи от 27 ноября 1922г. ярко описал настроение в среде этого социального слоя: «Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина, женщины… Все живут зоологией и физиологией». Новые предприниматели в первую очередь пользовались услугами содержанок, женщин, промышлявших в ресторанах и гостиницах, реже - уличными проститутками. Власти всячески акцентировали внимание на сексуальной стороне жизни нэпманов. Известный в свое время комсомольский публицист И. Лин писал в 1923г.: «Торгуются с проститутками прилизанные молодые люди в пенсне, моноклях, в крепко заглаженных брючках, а рабочего парня там не найдешь, ему это не нужно». Однако это не соответствовало действительности.
В числе потребителей услуг ресторанно-гостиничной проституции были так называемые «советские хозяйственники». Тот же Чуковский описывает шумный процесс 1926 г. по делу карточной госмонополии (фабрики по производству карт). Ее возглавляли молодые люди, члены партии большевиков. Однако соблазн воспользоваться казенными средствами оказался сильнее. Деньги, выданные на расширение производства, были истрачены на кутежи в ресторанах с публичными женщинами. Не гнушались поехать к девочкам, судя по данным процесса ленинградского Комитета помощи освобожденным из мест заключения, и некоторые руководители советских организаций. В тайно существовавшие притоны, в частности, в салон осужденной в 1924 г. некой гражданки Т., захаживали представители интеллигенции, например, известный партийный журналист Ольдор (И.Л. Оршер).
Но главными реальными потребителями услуг института проституции были рабочие. До революции многие из них считали посещение публичных домов и контакты с уличными женщинами своеобразной формой проведения свободного времени, то есть определенной культурно-бытовой нормой. Военный коммунизм и материальные трудности первых лет НЭПа не позволяли многим рабочим заполнить досуг традиционными развлечениями с проститутками. Однако в середине 20-х гг. ситуация изменилась.
В 1920 г., согласно данным опросов, к услугам проституток прибегало 43% рабочих и 41% представителей иных социальных слоев. В 1923г. продажной любовью пользовались уже 61% мужчин, трудившихся на фабриках и заводах, и 50% занятых в иных сферах: торговле, управлении и т.д. Вопреки новым коммунистическим нормам, многие рабочие, и в особенности молодежь, как явствует из источников, считали вполне естественным покупать ласки доступных девиц. Фабрично-заводские парни, по свидетельству медиков и социологов, полагали, что пользоваться услугами проституток и болеть венерическими болезнями - дело вполне обычное, доказательство «молодечества».
Еще одним свидетельством прочных связей «пролетарской массы» с институтом продажной любви является степень распространения венерических заболеваний в среде рабочих. Анкетирование 5600 больных сифилисом, проведенное в Ярославле в 1927г., показало, что половина из них трудится на фабриках и заводах города, 19% - безработные, 11% - служащие, около 3% - крестьяне и 18% - представители иных социальных слоев.
По мере стабилизации «социального» лица потребители услуг проституток советские властные и идеологические структуры трансформировали и формы социального контроля за развитием этого вида отклоняющегося поведения. В декабре 1920г. Всероссийское совещание заведующих отделами постановило рассматривать пользование проституцией «как преступление против уз товарищества и солидарности». Восторжествовавшая в первые годы НЭПа оценка проституции как прямого порождения капиталистических отношений невольно вела к политизации оценки стороны спроса, Не случайно участники II Пленума ЦКК, проходившего осенью 1924г. и посвященного проблемам партийной этики, вполне серьезно дискутировали на тему, может ли коммунист пользоваться услугами продажных женщин и как это сочетается с его идейными воззрениями. Любопытно отметить, что при задержании гражданина, вступившего в контакт с проституткой, органы правопорядка в первую очередь выясняли его партийность. Об этом свидетельствуют спецсообщения, пересылавшиеся работниками милиции в райкомы РКП(б) в 1923-1924 гг.
В годы НЭПа зафиксированы и попытки наказывать потребителей проституции как преступников. В начале 1924г. венерологическое отделение ленинградского губздравотдела предложило: мужчин, виновных в «приставании к женщине», привлекать к уголовной ответственности за хулиганство, а обращающегося с целью подыскания себе подруги «на время» - за пособничество в сводничестве. Даже в начале 1928г. женотдел ленинградского обкома ВКП(б) поставил вопрос о распространении на мужчин-клиентов статьи УК о наказании за принуждение женщин к занятиям сексуальной коммерцией.
И все же стремление объявить потребление услуг проституток преступлением не получило нормативного оформления. Во многом это объяснялось тем, что к середине 1920-х гг. основную массу клиентов института продажной любви составили рабочие. Привлечение их к уголовной ответственности разрушало миф о высоком моральном облике пролетариев. Рассыпался и фундамент утверждения о том, что проституция как социальная патология присуща лишь буржуазному строю. Обе участвующие в акте купли-продажи стороны принадлежали к так называемому победившему классу, составлявшему основу социалистического общества.
По мере свертывания НЭПа становилось очевидным, что вовсе не притесняемые нэпманы, а рабочие и совслужащие составляют основную массу лиц, систематически обращающихся к представительницам древнейшей профессии. Власти, по-прежнему расценивающие проституцию как социальную аномалию, решили усилить меры общественного воздействия на её потребителей. В 1928г. ленинградские районные совещания по борьбе с проституцией предложили о случаях контактов мужчин с особами легкого поведения «сообщать на фабрики и объявлять на общих собраниях в присутствии жен». «Это жесткая мера - общественный и политический расстрел» - говорили сами инициаторы данного мероприятия. В октябре 1929г. ленинградский обком ВКП(б), решив, как указывалось в постановлении, «привлечь к работе с проституцией широкую пролетарскую общественность», возложил на комсомольских активистов миссию по вылавливанию лиц, пользовавшихся продажной любовью. Списки этих людей решено было публиковать в газетах. Организациям, где они работали, предписывалось по возможности уволить этих «моральных отщепенцев» и в обязательном порядка исключить из комсомола, профсоюзов, коммунистической партии.
Путем подобного остракизма делалась попытка внедрить в ментальность населения представление о том, что потребителями продажной любви в условиях форсированного строительства социализма являются социальные перерожденцы. Они могут принадлежать и к рабочему классу. Большевистский публицист и социолог Д.И. Ласс, активно трудившийся на ниве борьбы с социальными аномалиями, писал в 1931 г. «Надо вскрывать лицемеров, которые под прикрытием громких революционных фраз совершают контрреволюционные поступки, прибегая к услугам проституции».
Заключение
экономический девиантный поведение преступность
В современную эпоху наблюдается повышенный интерес к отдельной личности, повседневной жизни простого человека в разные периоды нашей истории. Повседневная жизнь людей и общества в целом во всем своем многообразии является одним из самых малоизученных и актуальных направлений как в зарубежной, так и в отечественной исторической науке. Сложившаяся в современном российском обществе обстановка во многом напоминает ситуацию в период новой экономической политики (1921-1929 гг.) и поэтому для того, чтобы в полной мере осознать проблемы социальных патологий сегодняшнего дня, чрезвычайно важно обратиться к имеющемуся накопленному опыту в отечественной истории.
Первая мировая война, революционные бури 1917 г., Гражданская война, страшныйголод1921-1922 гг. унесли миллионы жизней. Многовековая традиционная система ценностей была объявлена большевиками пережитком старого строя. Пропаганда атеизма, разрушение семейно - брачных отношений, низкий уровень жизни - все это привело к социально-психологической дезориентации большинства населения России, к смещению понятий «норма - отклонение», человеческая жизнь ничего не стоила. Затянувшийся системный кризис привел к небывалому росту проявлений девиантного поведения с негативным содержанием.
После завершения Гражданской войны мотивационная сфера индивидуального и массового поведения продолжала изменяться. Ценностные ориентации, поведенческие нормы, соответствующие новому общественному устройству, его идеалам и практике социальных преобразований, не только быстро возникали, но и быстро разрушались под воздействием конкретно-исторических условий.
В первые послевоенные годы партия и государство оценивались массовым сознанием в зависимости от содержания их политических действий двойственно: и как средство реализации справедливого общественного устройства, и как средство сил, препятствующих этой реакции. Такой дуализм был одним из источников политически девиантного поведения, тем более что этому явлению способствовало состояние аномичности в общественном сознании. В этих условиях на уровне повседневной жизни, в том числе и прежде всего политической повседневности, шел постоянный поиск идейных и нравственных императивов в обществе. Поскольку подавляющее большинство населения не было знакомо с идеологами партии большевиков, а их оценка колебалась в пределах противоположностей (от полной поддержки до полного отрицания), постольку средством поиска новых норм политической повседневности становилось девиантное поведение. В первые послереволюционные годы сформировались социально-психологические типы субъектов девиантного поведения: отрицательной (по отношению к власти) направленности, носителями которой было большинство населения Европейской части России; позитивной направленности и нейтральной направленности.
В изучаемый период в целом наблюдалась тенденция, выражавшаяся в росте отрицательных политических настроений среди различных категорий населения. Проведенный контент-анализ информационных сводок органов ВЧК-ОГПУ свидетельствует о том, что репрессивные органы власти рассматривали большинство населения Европейской части России как относящиеся к Советской власти либо враждебно, либо нейтрально, т.е. политическое поведение 88-92% населения рассматривалось как девиантное по отношению к правящей партии и советскому государству.
Руководствуясь идеей о необходимости ускоренного перехода к социализму, власть постоянно усиливала политическое, экономическое и идеологическое давление на население, принуждая его не только к поддержке этой идеи, но и активному участию в ее воплощении.
В условиях нарастающего репрессивного воздействия со стороны власти политическое поведение переживало полосу затяжной и противоречивой трансформации, сопровождавшуюся как всплесками политической активности, так и политической апатии.
Антисоветское поведение как форма социальной девиантности по отношению к новой советской системе, под давлением власти постепенно из сферы политической жизни перемещается в сферу семейных, бытовых и половых отношений. От системного кризиса и протестного поведения первых лет Советской власти часть населения унаследовала девиантные, разрушительные стратегии поведения.
В 1920-е гг. одной из основных форм социальной девиантности были пьянство и алкоголизм. Ко времени установления Советской власти бытовая культура населения Европейской части России и ментальности несли в себе как негативное отношение к пьянству, так и снисходительное отношение к нему. При этом уровень алкоголизации населения, несмотря на различные колебания, оставался достаточно высоким.
После прихода к власти партия большевиков столкнулась с эксцессивным пьянством, развернувшимся на волне радости по поводу установления нового строя и полного отсутствия социального контроля. В годы Гражданской войны масштабы пьянства и связанные с ним формы девиантности существенно возросли.
В программных документах партии пьянство рассматривалось как пережиток капитализма, социальная болезнь, возникающая на основе социальной несправедливости, считалось, оно как социальное явление отомрет в условиях социалистического строительства. Позиция молодого советского государства в начале 1920-х гг. по отношению к употреблению спиртных напитков была противоречивой. С одной стороны, была сформулирована социальная норма, рассматривающая пьянство как слабость, моральную неустойчивость человека, способствующего своим антисоциальным поведением контрреволюции. Декретом СНК РСФСР от 19 декабря 1919 г. «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к ним спиртосодержащих средств» устанавливался не «сухой закон», а индивидуально-личностная ответственность за производство, неумеренное потребление спиртных напитков, порождающее девиантное поведение.
С другой стороны, устанавливая социальную норму и средства ее контроля, власть вводила ряд мер, объективно им противоречащих. В результате в начале 1920-х гг. волна социальной девиантности, связанной с пьянством, охватив самые различные социальные слои, в том числе работников органов власти, коммунистов, приобрела характер стихии, способной привести государство и общество в состояние хаоса и дезорганизации.
Страну, особенно деревню, охватило массовое самогоноварение. В октябре 1924 г. была введена водочная монополия, с помощью которой государство первоначально стремилось организовать эффективную борьбу с самогоноварением, но впоследствии, по предложению Сталина, она была использована как финансовый источник социалистического строительства. Тем самым на уровне государственного руководства представления об экономических факторах социалистического строительства взяли верх над идеологическими соображениями и моральными нормами. В неявном виде государство в области продажи и потребления спиртных напитков способствовало нарастанию социально девиантного поведения, связанного с пьянством, и оставляло базу для его сохранения и расширения масштабов.
Понимание преступности как формы социальной девиантности и причин, порождающих это явление, а также меры социального контроля, базировались на классовом подходе, принципах революционной целесообразности и революционной справедливости. Поэтому как сама правовая норма, так и правоприменительная практика сочетали в себе несоответствие между преступным деянием и мерой наказания за него. При этом основным средством искоренения преступности, за исключением «классово чуждых» преступников, считалось их перевоспитание в новых социальных условиях.
Однако правоприменительная практика, основанная на правовой идеологии большевизма, свидетельствовала о том, что реальность не соответствовала замыслу: преступность и преступники не только не исчезали, а росли. Сама правовая идеология правящей партии, формирующаяся система советского права и правоприменительная практика, в силу своей внутренней противоречивости и во взаимодействии с конкретными историческими условиями, несли в себе элемент социальной девиантности, в значительной мере способствовали сохранению основных тенденций преступности как девиантного поведения. В начале 1920-х гг. наблюдалось ослабление борьбы с преступностью, особенно с уголовной.
Советская юриспруденция 1920-х гг. квалифицировала социально девиантное поведение по основным видам, в которых наиболее многочисленными были преступления против порядка управления, тем самым основной массе преступлений придавался политический оттенок.
Советское государство из года в год наращивало репрессивные усилия, в результате которых в 1927 г. было осуждено 130 человек на каждые 10 тысяч взрослого населения РСФСР. Больше половины из них составляли крестьяне.
Наиболее распространенной и постоянной растущей формой преступного поведения было хулиганство, распространенное прежде всего среди молодежи до 25 лет. Хулиганство как социально девиантный феномен 1920 гг. было как своеобразным продолжением революционного действия, так и средством борьбы против советской действительности.
Преступность в целом как форма социальной девиантности формировалась в конкретно-исторических условиях и была продуктом не только системного кризиса, но результатом неустойчивого характера идеологии, политической и правовой деятельности правящей партии и советского государства, переживавших противоречивый период становления. Постепенно, начиная со второй половины 1920 гг., осознавая масштабы угрозы со стороны криминального мира, власть все больше ужесточает борьбу с ним.
После Октябрьской революции началось разрушение старого, традиционного, патриархального типа семьи. Первые законодательные акты в сфере семейных отношений базировались на двух исходных идеях: о том, что субъект этих отношений значим с точки зрения социальной и профессиональной активности, и о том, что после революционизации и пролетаризации этих отношений, по мере коммунистического строительства, семья отомрет и сформируется новый тип половых отношений, построенный на полной свободе мужчины и женщины по отношению друг к другу.
В начале 1920 гг. критика традиционной семьи стала приобретать крайние формы, которая базировалась на представлениях о необходимости нового типа социализации личности, разрушения «замкнутости» семейно-брачных отношений и полного подчинения семьи интересам строительства нового общества.
Вместе с тем задача формирования социально необходимого человека через преобразование семьи как идеологическая, политическая и экономическая задача находилась в пределах социальной девиантности - семья, как вековая ценность и одна из основных сфер человеческой жизнедеятельности, становилась объектом социального эксперимента, разрушающего нравственные устои. Тем самым в ходе социального эксперимента создавались условия для биологизации человеческой нравственности, результаты строительства новой семьи проявлялись, прежде всего, в изменении социально-демографической ситуации в 1920 гг. и моделей демографического поведения населения Европейской части России, выразившиеся в заметном сокращении количества зарегистрированных брачных союзов, в утрате стабильности брачных отношений, роста доли молодых мужчин и женщин брачного возраста.
К источникам социальной девиантности этого вида относились не только последствия системного кризиса, пережитого страной, но и непосредственная политика партии и государства в этой сфере. Попытки реализации идеи отмирания семьи старого типа не дополнялись определением вполне ясной и позитивной перспективы семьи. Власть не прямым, а косвенным образом способствовала нарастанию девиантного поведения в сфере семейно-брачных и половых отношений. Одним из последствий ее противоречивой позиции в 1920 гг. была эволюция сексуальных моралитетов, нарастание девиантных явлений в этой сфере, рост проституции. Особенное распространение эти явления получили в среде молодежи.
С идеологической точки зрения эти явления были неожиданными для правящей партии и государства, которые к концу 1920 гг. были вынуждены прибегнуть к реставрации традиционной семьи и брака, облекаемых в форму основной ячейки социалистического общества.
Список использованных источников и литературы
1.Бордюгов. Г.А. «Социальный паразитизм» или социальные аномалии? (Из истории борьбы с алкоголизмом, нищенством, проституцией, взрослой беспризорностью в 20-30-е годы/ Г.А. Бордюгов// История СССР. 1989. № 6;
2.Борисова Л.B. НЭП в зеркале показательный процессов по взяточничеству и хозяйственным преступлениям// JI.B. Борисова// Отечественная история. 2006. №1;
3.Гилинский Я. Социология девиантного поведения и социального контроля: краткий очерк // Рубеж. 1992. № 2. С. 56.
4.Осокина Е.А. 1936-1941 гг.: Предпринимательство и рынок в период «свободной торговли» // Социальная история. Ежегодник. М., 2000. С. 351.
5.Говоров И.В. Советское государство и преступный мир (1920 - 1940 гг.)/ И.В. Говоров// Вопросы истории. 2003. №11;
6.Золин П.М. Преступность в стране в 1909 - 1928 гг. Сравнительная статистика/ П.М. Золин// Советское государство и право. 1991. № 5;
.Лотова Е.И., Павлучкова A.B. К истории создания и деятельности Всероссийского общества борьбы с алкоголизмом/ Е.И. Лотова, A.B. Павлучкова// Советское здравоохранение. М., 1972. №2.
.Орлов И.Б. НЭП в региональном ракурсе: от усредненных оценок к многообразию// Там же; Рожков, А.Ю. Беспризорники/ А.Ю. Рожков// Родина. 1997. № 9;
.Борьбы с беспризорностью в первое советское десятилетие/ А.Ю. Рожков// Вопросы истории. 2000. № 1;
.Павлов А.Н. Борьба милиции с преступностью в годы НЭПа/А.Н. Павлов// Вопросы истории. 2004. №10;
.Советская культура в реконструктивный период 1928 - 1941 гг. - М., 1988;
.Коржихина, Т.П. Борьба с алкоголизмом в 1920 - начале 30-х гг./ Т.П. Коржихина// Вопросы истории. 1985. № 9;
.Стеблев Э.А. Экономика российской повседневности // Российская повседневность 1921 - 1941 гг.: Новые подходы. СПб., 1995.
.Алкоголизм. Причины, задачи и пути борьбы. - Харьков, 1930.
.Андреевский Г.В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху (20 - 30-е гг.). - М., 2003
.Верт Н. История советского государства. 1900-1991. М., 1992.
.Журавлев C.B., Соколов А.К. Повседневная жизнь советских людей в 1920-е гг. // Социальная история. Ежегодник. 1997. - М., 1998;
.Кизилов Е.И. НКВД РСФСР (1917- 1930 гг.). - М., 1969;
.Ковалева А.И. Социализация личности: норма и отклонение. - М., 1996. С. 103-104.
.Черных А.И. Становление России советской. 20-е годы в зеркале социологии. - М., 1998. .Коржихина Т.П. Из истории борьбы советских государственных и общественных организаций за новый быт в 20-е гг.// Из истории партийно-государственного руководства культурным строительством в СССР. М., 1983
.Курицын В.М. Переход к НЭПу и революционная законность. - М., 1972