Теоретические аспекты исследования
Перечисленные свойства, которые можно достаточно легко выявить в многочисленных работах обобщающего и частного, событийного характера, определяют специфику не только конкретных текстов, но и теоретико-методологической традиции, в рамках которой они создаются. Она заключается в тесном переплетении фундаментальных и прикладных аспектов развивающихся в США геополитических исследований.
К фундаментальным аспектам относятся в первую очередь те базовые представления, которые различные авторы стремятся представить и использовать в ходе анализа и интерпретации конкретных исторических фактов и явлений. Первым из них является убеждение в том, что по объективным -- пространственногеографическим и производным от них политико-экономическим -- причинам страны англо-североамериканского (а в ретроспективном ракурсе -- англо-саксонского) блока всегда будут обладать преимуществом в достижении более высоких уровней развития. Второй аспект, имеющий фундаментальный и концептуально системообразующий характер, заключается в том, что данные страны всегда будут притягивать к себе союзников из большинства стран континентальной части Европы и из других регионов мира, с одной стороны, разделяя с ними преимущества своего геополитического положения и, с другой стороны, укрепляясь за счет их привлекаемого в том или ином объеме ресурсного потенциала.
Третий аспект, логически неразрывно связанный с предыдущими, состоит в том, что общими усилиями государства, интегрировавшиеся в евро-атлантиче- ское и, при наличии соответствующих возможностей, в другие межрегиональные пространства, в которых США обладают, с точки зрения представителей правящей в них элиты, основаниями для доминирования, будут стремиться к сдерживанию интересов тех стран, руководители которых будут ставить перед собой задачу воспрепятствовать этим интеграционным и наряду с этим, по существу, доминацион- ным процессам. Данная стратегия исходя из содержания первых двух фундаментальных аспектов будет всегда приносить в близкой или отдаленной перспективе успех, для достижения которого должны привлекаться все доступные практические и не менее значимые идеологические ресурсы.
Прикладные аспекты проводимых в США геополитических исследований заключаются прежде всего в том, что формирующиеся в их процессе наблюдения, утверждения и создаваемые на их основе теоретические суждения предназначаются для экстраполяции в сферу осуществления внешней политики и, следовательно, координации практики международных отношений. Достижение этой цели осуществляется на теоретическом уровне путем моделирования стратегических сценариев, предлагаемых и нередко воспринимаемых для практического применения. Недостатки данной направленности экспертной деятельности могут проявляться в том случае, если в их основе оказываются частично или широко представленными стереотипные и в особенности иллюзорные суждения, основанные на недооценке альтернативных возможностей развития изучаемой ситуации. В частности, применительно к изучению истории России и других стран, в которых реализовывалась мобилизующая все доступные ресурсы стратегия модернизации, североамериканские и близкие к ним по своим теоретико-методологическим убеждениям британские исследователи традиционно не учитывали возможность формирования в них суверенных политических режимов, основанных на психологической готовности различных субъектных групп к различному по степени длительности существованию в условиях авторитаризма. Применительно к анализу и интерпретации конкретных фактов прикладным аспектом геополитических исследований, проводимых в США, является описание содержания и значимости исторических событий на основе представленных выше фундаментальных теоретико-методологических аспектов сравнительного восприятия уровней и результатов развития государств евро-атлантического и -- применительно к России и СССР -- евразийского межрегионального пространства. Создаваемые в рамках данной исследовательской стратегии представления о тех или иных событиях должны были, по замыслу их авторов, подтверждать оценочные теоретические положения и органично размещаться в логических схемах, связывающих прежде всего предполагаемые типологические категории с содержанием и итогами конкретного исторического процесса.
Наличие преемственной, неразрывной связи между фундаментальными и прикладными аспектами геополитических исследований в США определяет их влияние на формирование внешнеполитического курса данного государства и, следовательно, на развитие той сферы международных отношений, на которую данный курс влияет. В частности, выявление в историческом прошлом фактов успешной военной и дипломатической активности государств, обладавших значительной и укрепленной морской береговой линией (талассократией) и в связи с этим развитыми военно-морскими вооруженными силами, является обоснованием тезиса об их неизбежном доминировании в настоящее время по причине очевидного сохранения прежде существовавших пространственных возможностей. Изучение процесса формирования и укрепления Антанты, имевшей тенденцию к расширению на протяжении успешного для представлявших данный блок государств течения Первой мировой войны, использовалось в качестве доказательства фундаментального методологического тезиса о притягательности скреплявшего Антанту атлантического межгосударственного объединения для стран, находившихся на территории Европы. Прикладной анализ внешнеполитических процессов, происходивших в рамках биполярной Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений, особенно в ходе кризиса и распада имевшего признаки великой державы Советского государства, становился в представлении политических деятелей и представителей экспертного сообщества в США основанием для выдвижения тезиса о закономерности нараставшего в последней четверти XX и особенно в первые десятилетия XXI в. глобального доминирования данного государства и его союзников в сфере формирования, реализации и регулирования геополитических процессов. мобилизационный стратегия политический эволюция
Обозначенные и многие другие примеры сценарного анализа происходящих и продолжающихся событий, основанного на систематизированных в соответствии с выбираемым теоретико-методологическим замыслом исторических фактах, становятся вполне очевидными при использовании не только общенаучных теоретических подходов и методов, но и специально-научной методики. В частности, применительно к историографическому виду геополитических исследований с достаточным основанием может быть использован историко-генетический метод. В отношении процессов интеллектуальной истории он обозначает процесс происхождения и регенерации в существующих идеологических и общественнополитических условиях когнитивных установок, становящихся, как было отмечено выше, сущностной основой фундаментальных аспектов геополитических исследований. Применение проблемно-хронологического метода для изучения созданных историографических источников позволяет выявить устойчивость или, напротив, динамичность интерпретаций содержания и последствий исторических событий. В исследованиях североамериканских авторов, посвященных конкретным этапам российской истории, такого рода динамика проявлялась на протяжении всего периода с начала их фактического становления в 1960-х годах до начала XXI в. достаточно слабо по двум причинам. Первая из них заключалась в их приоритетной ориентации на изучение этапов развития Советского государства и общества в периоды руководящей деятельности В. И. Ленина [18] и И. В. Сталина [19]. Их целенаправленное исследование как в контексте всего цикла существования СССР, так и в дискретном (внеконтекстном) качестве в полной мере становилось теоретикометодологическим основанием для использования доминирующего в североамериканском россиеведении тоталитаристского подхода. Вторая причина состояла в реализовывавшемся путем конструирования на основе композиции фактов геополитической и социальной истории кризисных моделей развития Российского государства, хронологически охватывавших бифуркационный период с начала первой русской революции до начала формирования в середине 1920-х годов на части пространства бывшей Российской империи, нового, имевшего тоталитарноимперские признаки политического строя [20].
Практические аспекты исследования
Обращаясь к историографическим источникам, посвященным развитию Российской империи во второй половине XIX -- начале XX в., следует отметить, что в качестве основных объектов изучения североамериканские исследователи выбирали преимущественно те события, которые из-за объективного недостатка имевшихся ресурсов и некритического восприятия их объема имели в целом неблагоприятные последствия для развития государства и общества. Их наибольшая значимость для выдвижения оценочных суждений объяснялась учеными из США и их британскими коллегами тем, что именно эти события, а также их логика развития и последствия вызваны глобальными политическими и экономическими свойствами России не только применительно к рассматриваемому периоду, но и по отношению к другим историческим эпохам. Кроме того, именно наличие данных свойств отличало, по мнению этих исследователей, Российскую империю от более передовых по уровню развития стран западного мира, ведущее место среди которых изначально занимали Великобритания и Франция. Поскольку эти свойства оставались неизменными на протяжении длительного времени и не претерпевали изменений даже в ситуациях социально-экономических и ограниченных рамками феодально-монархической системы политических преобразований, черты, свидетельствовавшие об отставании России от других государств, только усугублялись, что в итоге предопределило в ходе революционных событий 1917 г. не ее победу в Первой мировой войне в коалиции с другими странами Антанты, а внутренний широкомасштабный кризис. Таким образом, согласно логической схеме, отстаивавшейся североамериканскими исследователями, внешнеполитические действия представителей российских правящих кругов как в дипломатической, так и в военной сфере определялись не реальной ситуацией в сфере международных отношений и объективным восприятием своего положения в ней, а внутренними конъюнктурными обстоятельствами. Они в свою очередь заключались не в реализации насущных с точки зрения стандартов либерального развития конституционно-демократических проектов или расширения прав и полномочий новых, экономически активных по сравнению с большинством представителей дворянства социальных слоев, а в не подвергавшемся переосмыслению намерении сохранить традиционные опорные точки государственности.
Первой из них на протяжении многих столетий являлась самодержавная модель управления, к которой, как полагают многие авторы из США и стран Западной Европы, постоянно склоняется Российское государство после стадий, характеризующихся социальной нестабильностью и ухудшением экономических условий жизни большинства населения. Стремясь объяснить органические дефекты данного административного элемента, неразрывно сочетающегося с авторитарным подходом юридически единоличного правителя и представителей его ближайшего окружения к принятию административных решений, североамериканские исследователи видели их прежде всего в невозможности принятия объективных решений без опоры на мнение стремящейся к самореализации в политической сфере и имеющей достаточный компетентностный уровень части общества. В частности, в опубликованной в начале 1970-х годов коллективной монографии «Россия вступает в двадцатый век» американские исследователи Г. Катков и М. Фётрелл описывали организационно-институциональную модель единоличного принятия внешнеполитических решений российскими императорами следующим образом: «Назначение министра иностранных дел и послов всегда оставалось прерогативой царя, хотя их работа координировалась министром. Кроме того, царь использовал своих министров и дипломатов в сношениях с другими государствами -- особенно с теми, с которыми существовали династические связи» [21, с. 11]. Данная самодержавная практика подбора и назначения сотрудников на наиболее значимые в функциональном отношении должности приводила таким образом, с точки зрения североамериканских авторов, прежде всего к субъективизму конкретных правителей, особенно опасному в случае их недостаточной компетентности, которую в качестве одного из основных свойств они приписывали Николаю II. Кроме того, представленное наблюдение Г. Каткова и М. Фётрелла косвенно свидетельствовало о том, что при выборе союзников в международном геополитическом пространстве этот император руководствовался не объективной оценкой реальных перспектив взаимодействия с конкретными, обладавшими своими суверенными стратегиями государствами, а личными контактами, имевшими традиционные, по существу, исключительно формальные основания.
Руководствуясь, как было отмечено выше, исходным тезисом об исторической и не имеющей эволюционного выхода отсталости существовавшей в Российской империи самодержавной модели, североамериканские исследователи отрицательно оценивали любые намерения ее правителей выдвигать и реализовывать экспансионистские стратегии без согласования с представителями правящих кругов более развитых, с их точки зрения, западноевропейских государств. При этом они не отрицали, что, по существу, данный путь обозначал не только зависимость в принятии самостоятельных дипломатических и тем более военных решений, но и фактический отказ от какой-либо инициативности в отстаивании собственных суверенных интересов в области международных отношений. В этом контексте исследователи из США и Великобритании позитивно, в особенности по сравнению с внешнеполитическим курсом его сына, оценивали деятельность Александра III. С их точки зрения, она отличалась прагматизмом, поскольку данный правитель, согласно выбиравшимся для изучения фактам, практически устранился после неудачных для России итогов Берлинского конгресса 1878 г. от активного участия во взаимодействии европейских стран и выбрал, нейтрально воспринимая ход данного взаимодействия, в качестве ориентира центральноазиатское и сибирское направления, не углубляясь, однако, в отличие от своего преемника, в дальневосточное пространство, где имели свои амбициозные намерения другие государства. Кроме этого, предпоследний российский император вполне обоснованно стремился выбирать для себя союзников в лице передовых по своему индустриальному уровню западноевропейских государств, руководствуясь, помимо соображений внешнеполитической тактики, стремлением привлекать в экономику управляемой им страны внешние капиталовложения, зависимости России от которых североамериканские и британские авторы посвятили многочисленные специальные исследования [22; 23].
Причиной выбора Александром III реалистичного внешнеполитического курса и достаточно мобильных геополитических предпочтений исследователи из США считали его опору на деятелей, объективно оценивавших проблемы и перспективы развития Российского государства в окружающем мире. Они, согласно мнению данных авторов, либо в целом предлагали сконцентрировать развитие страны на решении внутренних социальных проблем без выдвижения самостоятельных инициатив по существующим международным вопросам, либо стремились запланировать выгоду от недоминантного, транзитного положения между странами, относящимися к западному и к восточному межрегиональным пространствам.
Широко распространенным не только в североамериканской, но также в британской историографии является определение в качестве одного из наиболее прагматично ориентированных государственных деятелей России 1890 -- первой половины 1900-х годов С. Ю. Витте, занимавшего с 1892 по 1903 г. должность министра финансов и затем до 1906 г. -- председателя Комитета министров, переименованного в 1905 г. в Совет министров. Например, в своей монографии о предпосылках и ходе событий второй русской революции Р. Пайпс писал: «Витте был убежден, что Россия должна стать основным транзитным путем из Западной Европы на тихоокеанское побережье... Имея в виду эти перспективы, он убедил Александра III согласиться на строительство Транссибирской магистрали» [24, с. 12]. В отдельных исследованиях, целенаправленно ориентированных на изучение неудачных проявлений внешнеполитического курса Российской империи, С. Ю. Витте был представлен практически как единственный деятель в руководстве страны, дававший двум последним российским императорам и представителям их ближайшего окружения правильные и объективные рекомендации, несоблюдение которых, например, на дальневосточном направлении приводило к катастрофическим результатам [25]. Вместе с тем в качестве политика, скептически воспринимавшего необходимость проявления со стороны Российского государства инициативных действий в сфере мировой политики и международных отношений, некоторыми североамериканскими историками выделялся обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев, чья должность, впрочем, не подразумевала принятие решений в этой сфере. Например, Р. Бирнс, посвятивший деятельности Победоносцева одну из своих монографий, высказывал наблюдение о том, что «он видел в России представителя европейской системы государств и одно из тех государств в мире, которое должно поддерживать только формальные отношения с другими. Также он не верил в то, что Россия будет активно участвовать в мировых делах» [26, с. 59]. Далее, связывая устойчивость российской самодержавной модели со способностью ее руководителей прислушиваться к рекомендациям о необходимости прагматичного и осмотрительного по отношению к внутренней обстановке выбора стратегии в международных делах, североамериканские исследователи наряду со своими западноевропейскими коллегами приписывали итоговые неудачи проводившегося курса отсутствию достаточных административных способностей у Николая II, который после ухода из органов исполнительной власти С. Ю. Витте и смерти в 1907 г. К. П. Победоносцева остался, по их мнению, без квалифицированных советников. В частности, наличие данной ситуации констатировал при освещении объективных и субъективных предпосылок образования Советского государства М. Корт. Осуществив достаточно подробное сравнение содержания и результатов внешнеполитических действий последнего российского императора и его отца, данный автор приходил к следующему, широко распространенному в зарубежном россиеведении выводу: «Если Александр III проводил внешнюю политику, позволявшую России избежать войны, то более агрессивная политика Николая II ввергла Россию в две войны» [27, с. 53]. Констатируя очевидную прямолинейность оценки североамериканскими исследователями достижений и неудач руководителей Российского государства в геополитической деятельности, следует, однако, подчеркнуть, что скептицизм по отношению к внешней политике, кадровым решениям и в целом управленческим способностям Николая II был широко распространен и в работах многих советских ученых, обладающих общепризнанным профессиональным авторитетом. Например, он стал характерной чертой исследований П. А. Зайончковского, являющихся одними из наиболее цитируемых в зарубежной историографии. Давая однозначную негативную оценку основным направлениям политики последнего российского императора, данный автор, обращаясь к конкретным примерам, утверждал, что «основной вред, наносившийся армии императором, заключался в предоставлении права вмешиваться в дела военного ведомства как великим князьям, так и различного рода авантюристам» [28, с. 49].