Помимо самодержавной модели управления, предопределявшей специфику принятия и проведения геополитических решений в Российской империи, североамериканские исследователи выделяют еще две тесно связанных с нею качественные характеристики, которые, с одной стороны, формируют и, с другой стороны, делают нереалистичной мотивацию активности представителей органов государственной власти в международных делах. Они определяют постоянное стремление к генерированию национальных интересов, обозначаемое понятием национализма, и систематически возникающий недостаток различных видов материальных ресурсов для их практического воплощения. Выявление этих свойств и их констатация, несомненно, формируют фундамент мировоззрения не только профессиональных историков, но и представителей других интеллектуально активных социальных групп как в США, так и в других странах, относимых в настоящее время в отечественной идеологической литературе к так называемому коллективному Западу. Нередко в различных по научному уровню исследованиях, обращенных к широкому в хронологическом плане периоду -- от событий Ливонской войны 1558-1583 гг. до объясняемого результатами конкуренции в холодной войне распада Советского государства и созданной в существенной мере для поддержания его авторитета организации стран-участниц Варшавского договора, -- приводится своего рода циклическая модель движения от оптимистичных геополитических планов к их временной успешной реализации и далее к их крушению. Данный методологический подход, широко распространенный, в частности, при выдвижении многими экспертами и публицистами сценариев развития современной международной обстановки, обосновывался целенаправленно отбираемыми и систематизированными в предусмотренном логическом направлении фактами.
В соответствии с историографическим изложением геополитических интересов и проектов, выдвигавшихся в Российской империи в период между Крымской войной и Февральской революцией 1917 г., а также интерпретацией роли конкретных государственных деятелей в принятии управленческих решений североамериканские исследователи проводили различие между прагматическим и агрессивным типами национализма. В качестве примера выдвижения и реализации первого из названных типов они рассматривали деятельность императора Александра III в начале 1890-х годов, когда он, формально сохранив дипломатические связи с государствами, заключившими вместе с Россией «Союз трех императоров», принял вместе со своими соратниками решение о стратегическом альянсе с Францией, позволившем решить одновременно две насущные задачи -- привлечение дополнительных инвестиций в наиболее значимые отрасли экономики и интеграцию в состав Антанты. В начале 1970-х годов данную точку зрения высказал Дж. Кеннан, пришедший на основании систематизированных им фактических данных к следующему выводу: «Радикальный национализм в 80-90-е годы проявлялся и провозглашался не только в национальной, но и во внешней политике. Франко-русский альянс служил не только финансовому, но в не меньшей степени и политическому интересу» [29, с. 15]. В целом движение российского внешнеполитического курса в сторону союза с Францией интерпретируется в североамериканской историографии в качестве своего рода стратегического в практическом и идеологическом смысле поворота. Распространенность данной точки зрения, очевидно, объясняется комплексом причин исторического и экономического плана.
Первой из них является стереотипное для североамериканских и британских исследователей представление, в соответствии с которым взаимодействие Российской империи с Пруссией и далее с Германской империей, а также с Австро-Венгрией, ассоциировалось с проявлениями консерватизма, характерными, например, для Священного союза и отчасти, в связи с кратковременностью существования данного альянса, для «Союза трех императоров». Вторая причина заключалась в том, что Франция второй половины XIX в., так же как и Британская империя, на априорном уровне рассматривалась в качестве государства с наиболее высоким уровнем экономического развития и, соответственно, с более значительными инвестиционными ресурсами по сравнению с другими странами Европы, что делало ее привлекательным партнером для России, имевшей, согласно практически консолидированному мнению «западных» историков, «догоняющий» тип развития. На рубеже 1980-1990-х годов, когда по аналогии с современными для данных хронологических границ событиями в рамках различных этапов российской истории зарубежные ученые стали выявлять признаки перестройки, определенный стратегический поворот во внешнеполитическом курсе России 1891-1894 гг. был идентифицирован в качестве сдвига, имевшего радикальное содержание и долгосрочные последствия. В частности, в опубликованной в 1992 г. монографии под характерным заголовком «Перестройка при царях» североамериканский исследователь У Мосс констатировал, что применительно к сфере взаимодействия с западноевропейскими странами «первое изменение в пореформенной ситуации было связано с дипломатической революцией, совершившейся в начале 90-х годов. Более значительный по своим финансовым аспектам новый русско-французский альянс 1894 г. более решительно обусловил вступление России в стадию перестройки» [30, с. 87]. Таким образом, прагматичный тип национализма выявлялся североамериканскими исследователями применительно к внешнеполитической деятельности руководителей Российского государства в способности выбрать среди стран Западной Европы более перспективных партнеров с экономической и, следовательно, административной точек зрения и далее стремиться согласовать свои интересы в области международных отношений с задачами, которые ставят перед собой лидеры этих стран.
Стремление в противоположном направлении, проявляющееся в планировании и реализации собственных задач с опорой на свои ресурсы, интерпретировалось соответственно в качестве проявления агрессивного национализма, основанного, согласно выдвигавшимся априорным утверждениям, на ошибочной оценке своих возможностей и ресурсов. По сравнению с советскими историками, ограничивавшимися практически во всех своих работах рассмотрением идеологического контекста геополитической репрезентации интересов Российской империи в активном решении «восточного вопроса» и с конца XIX в. на дальневосточном направлении [31], североамериканские исследователи руководствовались убеждением в том, что все попытки самостоятельных действий в международных делах (прежде всего это относится к Николаю II и его ближайшему окружению) имели катастрофические последствия.
Одним из наиболее ярких примеров данного, имеющего широкое распространение среди ученых США и стран Западной Европы теоретико-методологического подхода стала опубликованная в 1986 г. в Нью-Йорке монография У Б. Линкольна под выразительным заголовком «Движение к Армагеддону: Русские в войне и революции, 1914-1918» [32]. Обосновывая свою точку зрения, данный исследователь писал о том, что по сравнению с руководителями стран -- будущих участниц Первой мировой войны, также изначально недооценивавшими масштабы и последствия данного конфликта, деятели правящих кругов Российской империи отличались особенно высоким уровнем недальновидности. Представляя в начале своего исследования общую ситуацию развития не только военной промышленности, но также других экономических отраслей и инфраструктурного потенциала Российского государства, он делал применявшийся также к изучению истории Крымской войны и других неудачных кампаний вывод о комплексной неэффективности и, следовательно, неподготовленности руководителей страны к реализации вооруженным путем собственных интересов в приближавшемся международном конфликте. На основании отобранных и систематизированных фактических данных У. Б. Линкольн констатировал, что «хотя иностранные и отечественные эксперты соглашались с тем, что автоматы российской пехоты находятся среди лучших в мире, устаревшие стратегические схемы ее консервативных военачальников лишали возможности использовать эти преимущества» [32, с. 23]. Таким образом, даже при обнаружении каких-либо достоинств российской армии (например, в ее оснащении) североамериканские исследователи, как правило, выявляли для обоснования своих базовых теоретико-методологических представлений ее недостатки, имевшие в результате решающее значение.
Своего рода квинтэссенцией экспертных геополитических представлений исследователей из США об особенностях развития России на рубеже XIX-XX вв. является обширная исследовательская литература о событиях Русско-японской войны 1904-1905 гг. Очевидной причиной выбора объекта исследования были не только выявившиеся в процессе данного конфликта превосходство подготовленных, главным образом, британскими специалистами японских военнослужащих над российскими и недостаточная конкурентоспособность Российской империи даже в такого рода локальных противостояниях, но и то, что события этой войны в полной мере вписывались в общую интерпретационную модель, характерную для исследований североамериканских авторов. В ее рамках на примере рассматриваемой военной кампании показывались, с одной стороны, объяснимые широким кругом внешних и внутренних причин надежды военных и гражданских руководителей России на победу в казавшемся достаточно легким противостоянии и, с другой стороны, невозможность их воплощения по причине наличия неразрешимых социальных, кадровых, экономических и иных проблем.
При доказательстве обоснованности вступления Российского государства в войну с Японией североамериканские авторы констатировали, что Дальневосточный регион (в частности, по причине отсутствия у действовавших в нем предпринимательских структур потенциала для реализации своих экономических интересов в Европе и Северной Америке) выглядел не только наиболее привлекательным, но, по существу, безальтернативным пространством для самореализации и получения прибыли. Например, в статье Г. Каткова и М. Фётрелла отмечалось, что «европеизация Японии, ее стремление к экспансии и ослаблению континентального побережья; войны с Японией и Кореей создавали новую ситуацию и фиксировали внимание российской внешней политики на Дальнем Востоке» [21, р. 25]. Далее, аргументируя свою концепцию, североамериканские исследователи констатировали достоверный факт недооценки ресурсного потенциала будущих противников не только широкими слоями населения, не вполне разбиравшимися в военной и политической ситуации, но и руководителями Российского государства. В частности, согласно наблюдению Р. Пайпса, «русские хотя и были обеспокоены японскими приготовлениями, но ничего не делали для предотвращения развития осложнений. Они придерживались пренебрежительного мнения о японцах» [24, с. 14]. В качестве глобального объяснения такой недооценки выдвигалась приверженность агрессивному типу национализма, одной из отличительных характеристик которого является то, что оценка имеющихся у потенциального геополитического оппонента ресурсов далеко не всегда подкрепляется объективным их изучением, а также приверженность следующим из данной мировоззренческой ситуации убеждениям до возникновения уже практически непоправимой ситуации.
Согласно типичной для большинства работ не только североамериканских, но и западноевропейских исследователей точке зрения, в Российском государстве и обществе не было никаких реальных условий для достижения итогового успеха в противостоянии не только с Японией, но и с ее союзниками, фактически доминировавшими в атлантическом и тихоокеанском межрегиональных пространствах, в том числе по реальным географическим причинам. Помимо традиционных наблюдений об экономической отсталости и материальной несамодостаточности России, более широко представленных в работах британских авторов [33], ученые из США делали акцент на более глубинных по своей сущности проявлениях кадровой некомпетентности и социальной дезинтеграции, которая в свою очередь разрушала признаваемый одним из важнейших свойств русской нации коллективный патриотизм. Например, в одной из наиболее значительных по объему и проблемно-тематическому охвату монографии о событиях Русско-японской войны ее авторы Д. Уорнер и П. Уорнер делали следующее выразительное в содержательном отношении наблюдение: «Во главе Тихоокеанского флота стоял вице-адмирал О. В. Старк -- престарелый, популярный и безрассудный человек. Подчиненный ему флот был хорошо известен своими пьянствовавшими матросами, валявшимися на палубах после бурных ночей. Адмирал Старк мог уделять значительное внимание общественным делам, пренебрегая своими прямыми обязанностями» [34, с. 10]. В других исследованиях североамериканскими исследователями формировалась еще более широкая картина внутреннего интеллектуального и психологического кризиса в российском обществе, дополнительным элементом которой, безусловно, являлась первая русская революция 1905-1907 гг. По существу, в данном случае исследования зарубежных авторов тесно пересекались по содержанию и направленности с произведениями большевистской и, с рубежа 19101920-х годов, советской историографии. Наиболее полно среди работ, созданных в США, образ внутренне дезорганизованной и, соответственно, не подготовленной к внешним патриотическим достижениям Российской империи был представлен в монографии Э. М. Вернера, подготовленной и опубликованной в Принстонском университете, и имел следующее содержательное наполнение: «Некоторые группы русского общества -- рабочие, студенты, интеллигенция, городские “профессионалы”, либеральное дворянство -- окончательно воссоединились в тот момент, когда российское самодержавие проявило свою неспособность к решению новой для государства задачи -- сохранения территориальной целостности в период Русско- японской войны 1904-1905 гг.» [35, с. 3]. Представленная таким образом социально-политическая реальность рассматривалась в качестве перманентного явления, трансформировавшегося в результате в распад Российской империи в силу объективно существовавшего нарастания оппозиционных настроений в широких слоях общества по отношению к монархической форме управления страной.
Заключение
Представленный обзор содержащихся в работах североамериканских исследователей представлений об особенностях военного, дипломатического и в глобальном смысле внешнеполитического развития Российской империи между событиями Крымской войны 1853-1856 гг. и второй русской революции, одним из итогов которых стало по меньшей мере безрезультатное завершение участия России в Первой мировой войне, является наглядным отражением фундаментальных и прикладных особенностей геополитических исследований в США. Такой вывод можно сделать не только исходя из присущего данным исследованиям американо-британского восприятия международных отношений, окончательно сформировавшегося на рубеже 1890-1900-х годов, и участия в них различных государств, но и в связи с тем, что содержащиеся в них типологические характеристики переносятся на различные исторические ситуации. В частности, выдвижение в качестве передового образца модели развития стран атлантического межрегионального пространства, в управлении которой на протяжении XX в. лидерство постепенно перешло от Великобритании к США, и отнесение альтернативных трансформационных стратегий к «догоняющему», отсталому и, по существу, исторически бесперспективному типу наглядно проявляется в настоящее время не только в процессе описания, но и в сфере прогнозирования будущих геополитических процессов. Отбор, систематизация, изложение и субъективная интерпретация исторических фактов становятся прикладным средством для обоснования стереотипов, имеющих давнее происхождение и потому утвердившихся как на рациональном, так и, по существу, на подсознательном уровне в сознании широкого круга людей, в который наряду с так называемыми рядовыми гражданами входят также обладающие масштабным влиянием политические деятели и представители экспертного сообщества.
Литература
1. Тарновский, К. Н. (1990), Социально-экономическая история России: Начало XX в.: Советская историография середины 50-х -- начала 60-х годов, М.: Наука.
2. Сахаров, А. М. (1974), О предмете историографических исследований, История СССР, № 3, с. 90-112.
3. Зырянов, П. Н. и Шелохаев, В. В. (1976), Первая русская революция в английской и американской буржуазной историографии, М.: Мысль.
4. Зарубежное россиеведение: учеб. пособие, ред. Безбородов, А. Б., М.: Проспект, с. 328-397.
5. Ланской, Г. Н. (2020), Геополитическая методология в исторических исследованиях, в: Сборник научных статей XXII Международной научной конференции «Россия и Запад: Диалог культур», М.: Центр по изучению взаимодействия культур, с. 191-199.