3
ГЕРМЕНЕВТИКА ГАДАМЕРА В НЕОПРАГМАТИЗМЕ РОРТИ: ФИЛОСОФИЯ КАК «РАЗГОВОР»
О.И. Целищева
Статья посвящена соотношению аргументации и герменевтики как стилей философствования в неопрагматизме Р. Рорти, в работах которого герменевтика Г.-Г. Гадамера использовалась как противовес аналитической традиции. Показано, что заимствование Рорти концепции философии как «разговора» приводит к устранению аргументации в пользу риторики «нового неопрагматизма» Р. Бернстайна и Дж. Марголиса. Показано, что усилия Рорти направлены на то, чтобы понять, как гадамеровское описание философской мысли может быть интегрировано с альтернативными описаниями, используемыми аналитическими философами.
Ключевые слова: Рорти, герменевтика, Гадамер, аргументация, риторика, неопрагматизм.
Oksana I. Tselishcheva, Institute of Philosophy and Law of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences (Novosibirsk, Russian Federation).
GADAMER'S HERMENEUTICS IN RORTY'S NEOPRAGMATISM: PHILOSOPHY AS “CONVERSATION”
Keywords: Rorty; hermeneutics; Gadamer; argumentation; rhetoric; neopragmatism.
Richard Rorty'sneopragmatism was influenced by many sources, from John Dewey's classical pragmatism to postmodern “postphilosophical” concepts. Despite the harsh criticism of analytic philosophy, his style bears a significant imprint of the latter's argumentative methods. His promotion of the subject of continental philosophy in America was accompanied by the adoption of its methods, in particular, hermeneutics as an alternative to scientism. Bringing Rorty's concept of language to the fore is thus a combination of contradictory processes: on the one hand, the revision of the famous Linguistic Turn and, on the other hand, the concept of philosophy as “the conversation of mankind”. Although separated by time, these two tendencies nevertheless continued to conflict in Rorty' s works, and one of the manifestations of this conflict is the implicit opposition of the methods of argumentation and hermeneutics in non-pragmatism. The article analyzes Rorty's idea of the place of hermeneutics, especially in the Gadamer style, in the conflict of scientist pragmatism and continental philosophy's postmodernism. Rorty's borrowing of the concept of conversation leads to a collision of two linguistic manifestations--argumentation and rhetoric. The tendency of preference for rhetoric in this situation is one of the important doctrines of the so-called “new neopragmatism” of Richard Bernstein and Joseph Margolis. Rorty's position is controversial: in his writings, the argumentative technique of the scientist type is gradually replaced by a hermeneutic interpretation. The aim of this article is to demonstrate several examples of the transformation of argumentation into rhetoric as a philosophical method. According to Gadamer's hermeneutics, understanding cannot surpass description, and, besides, there can be no single correct description of nature. Based on this, Rorty concludes that no “insights” of scientists can claim a privileged description if it is based on argument. This is a justification for the fact that rhetoric should be the main tool in the methodology of new neopragmatism. It is shown that Rorty's efforts are aimed at understanding how Gadamer's description of philosophical thought can be integrated with alternative descriptions used by analytic philosophers.
аргументация герменевтика риторика неопрагматизм
Неопрагматизм Ричарда Рорти испытывал влияние многих источников, от классического прагматизма Джона Дьюи до постмодернистских «постфилософских» концепций. Несмотря на суровую критику аналитической философии, его стиль несет значительный отпечаток аргументативных методов последней. Продвижение им тематики континентальной философии в Америку сопровождалось заимствованием ее методов, в частности герменевтики как альтернативы сайентизму. Выдвижение на первый план концепции языка у Рорти, таким образом, является сочетанием противоречивых процессов: с одной стороны, знаменитая антология «Лингвистический поворот» [1] под редакцией Рорти, с другой стороны, концепция философии как «разговора человечества». Хотя и разделенные временем, эти две тенденции продолжали конфликтовать в творчестве Рорти, и одним из проявлений этого конфликта является неявное противостояние в неопрагматизме методов аргументации и герменевтики. Несмотря на то, что выдвижение герменевтики на первый план было сделано Рорти уже в его главной книге «Философия и зеркало природы» [2], представляет интерес его представление о месте герменевтики, особенно в стиле Гадамера, в конфликте сайетистского прагматизма и постмодернизма континентальной философии.
В основе статьи лежит анализ рецензии Р. Рорти на книгу Г.-Г. Гадамера «Разум в век современной науки» [3]. Рецензияподназванием«Being that can be understood is language - Richard Rorty on H.-G. Gadamer» помещенавLondon Review of Books, Vol. 22, No. 6, 16 March 2000, p. 23-25, идоступнатолькоонлайн(URL: https://www.lrb.co.uk/the-paper/v22/n06/richard-rorty/bemg- that-can-be-understood-is-language). По этой причине все цитаты Рорти в тексте статьи не имеют точных ссылок, но читатель может легко найти их в исходном тексте. Следует заметить, что труднодоступные рецензии Рорти в различных изданиях, к сожалению, не вошедшие в собрания сочинений Рор-ти, являются ценнейшим источником представлений о его философской эволюции.
Ведущая тема в неопрагматизме Ричарда Рорти - философия как «разговор человечества» - в значительной степени обязана влиянию крупнейшего герменевта того времени Ганса-Георга Гадамера. Однако не стоит, во-первых, полностью лишать своеобразия герменевтических упражнений самого Ричарда Рорти, а во-вторых, полагать влияние Гадамера на Рорти благодетельным во всех отношениях. Близкий друг молодости ДикаРорти по Принстону, известный специалист по философии политики и прикладной этики РаймонГойс рассказывает следующую историю: «Дик случайно упомянул, что он только что закончил читать книгу „Истина и метод“ Гадамера. Мое сердце екнуло от того, как он произнес эту новость... потому что все указывало на то, что впечатлен этой книгой. У меня было предчувствие, которое также оказалось верным, что я не смогу убедить его в том, что не стоит восхищаться работой человека, которого я знал довольно хорошо как своего бывшего коллегу в Гейдельберге и которого я считал реакционным, раздутым болтуном.Целые годы я пытался дать понять Дику, кто такой Гадамер, прибегнув даже к удару ниже пояса, упомянув выступление Г адамера в немецком посольстве в оккупированном Париже в 1942 г., в котором Гадамер обсуждал положительную роль, которую Гердер мог бы сыграть в уничтожении остатков таких коррумпированных и дегенеративных явлений, как индивидуализм, либерализм и демократия, в Новой Европе, возникшей при национал- социализме. Все это никак не повлияло на Дика. Его ответ на эту историю состоял в том, что Гадамер, вероятно, хотел съездить в Париж „на халяву“.и в сложившихся обстоятельствах приглашение в германское посольство было единственным способом сделать это. На все другие мои аргументы.я наткнулся на знакомое пожатие плеч Рорти, которое могло выглядеть так, как будто Дик выключил свой приемный аппарат» [4. P. 86].
Как известно, Гадамер привлек внимание Рорти представлением философии как «разговора». Известно также, что истоки этой идеи следует искать в германской поэзии Гельдердина, которая в немалой степени оказалась инспирацией для творчества М. Хайдеггера. Немецкий поэт Фридрих Гельдерлин сочинил гимн под названием Friedensfeier,построчный перевод отрывка из которого звучит и загадочно, и пророчески:
Человек научился многому.
Он дал имя божественным бытиям,
И с тех пор мы стали разговором
И смогли слышать друг друга [Ibid.P. 87].
Метафора человеческого существа как разговора увлекла Гадамера, сделав концепцию языка в существенной степени основой его герменевтики. Хайдеггер пошел дальше Гадамера, признав высшей степенью «разговора» диалог. В центре внимания обоих оказался проект именования того, что представлено нам в языке. Для Хайдеггера - это Бытие, а для Гадамера- боги. Ясно, что при реализации такого проекта «степени свободы разговора» довольно широки.
Заимствование Рорти концепции разговора приводит к столкновению двух языковых проявлений - аргументации и риторики. Часто трудно противопоставлять жестко две эти вещи, но для так называмого «нового неопраг-матизма» Бернстайна[5] и Марголиса [6] как наследников неопрагматизмаРортитакое противопоставление является важным. Рорти, в сочинениях которого о важности герменевтики парадоксальным образом используется ар-гументативная техника [2], безусловно, ответствен и за усиление риторической составляющей неопрагматизма.
Цель данной статьи заключается в демонстрации нескольких примеров трансформации аргументации в риторику с целью ослабления важности первой. Следует заметить, что после написания книг Рорти предпочел эссеисти- ку, лучшие образцы которой представлены в пяти томах его избранных работ. Но множество интересных заметок и важных наблюдений Рорти разбросано по разным местам. В этом отношении очень интересными представляются рецензии Рорти на книги и статьи различных философов, где его остроумие сочетается с проницательным анализом, несмотря на весьма ограниченный объем рецензий. Так, непосредственным поводом анализа стратегии введения в действие неопрагматистской риторики явилось малоизвестное обозрение Ричардом Рорти идей Г.-Г. Гадамера под общим названием Beingthatcanbeunderstoodislanguage(Быть значит быть понятым в языке) [7.P. 23-25]. Написанное незадолго до преждевременной смерти философа в 2007 г., это обозрение несет на себе печать пессимизма, главной особенностью которого является отчетливая стратегия трансформации философских аргументов, к которым Рорти имел вкус, в довольно простые риторические приемы, отмеченные рядом упрощений неопрагматизма.
При сопоставлении риторики и аргументации Рорти часто стоит перед сложным выбором. Дело в том, что герменевты торжественно объявляют, что наука не в силах трактовать все те вопросы, которые традиционно относятся к философии. Однако дело в том, что есть очень серьезные мыслители, которых Рорти считает своими союзниками в прагматизме, такие как У. Куайн, Х. Патнэм, Д. Дэвидсон и М. Даммит, главным делом которых является как раз аргументация, а Куайн вообще не замечает границы между философией и наукой. Будучи привлечен самой идеей герменевтики в духе Г адамера, Рорти вынужден сопоставлять герменевтику с ее откровенно религиозным уклоном с сайентист-скими взглядами таких аналитических философов, как Фреге и Рассел.
В своей рецензии Рорти делает очень важный и вполне обоснованный ход, говоря, что нынешние аналитические философы типа С. Крипке и Т. Куна уже не чета отцам-основателям аналитической философии типа Б. Рассела или А. Айера, сочинениям которых свойствен откровенный сайентизм, который с жесткой научного толка аргументацией стал старомодным. Рубеж, с точки зрения Рорти, ассоциируется со временем, когда аналитические философы начали читать такие книги, как Структура научных революций Куна и Философские исследованияВитгенштейна. Под влиянием этих мыслителей риторика начинает замещать аргументацию. Это заметно как в общем контексте, так и в специальных философских дискуссиях.
В качестве примера последней можно привести историю с введением очень известной концепции твердыхдесигнаторов виднейшим аналитическим философом С. Крипке. Эта концепция имеет четкое значение в квантор- ной модальной логике. Крипке применил концепцию твердых десигнаторов для возрождения метафизики определенного рода (говоря о сущностях), и многие ожидали, что подтверждением такого использования будет ряд тонких технических деталей. Однако к разочарованию публики Крипке объявил свое возрождение метафизики результатом своей интуиции. Отдавая должное интуиции виднейшего логика, реакция сообщества не стала однозначной и была даже встречена некоторыми философами с негодованием. Я. Хинтикка выразил неприятие замены аргументации интуицией весьма темпераментно в статье под названием «Кто там готов убить аналитическую философию?» [8.P. 253-269], потому что провозглашение интуиции философа частью предполагаемой аргументации означает шаг от настоящей аргументации к тому, что можно назвать риторикой.
Но такие шаги были предприняты в более общем дискурсе, начиная с того же Т. Куна, который самую аргументативную дисциплину - физику - превратил, по общему мнению, в иррациональное предприятие [9]. Вторжение историцистских и социологических реалий в историю науки со стороны таких людей, как Б. Латур [10], Я. Хакинг [11], а также неявная поддержка сходных идей со стороны Д. Дэвидсона [12.С. 144-159] и Х. Патнэма [13], размыла в значительной степени границу между собственно научными и гуманитарными дисциплинами.
Такую ситуацию с разграничением гуманитарных и естественнонаучных дисциплин разделяют отнюдь не все. Некоторые логики переносят свои логические конструкции на «алетическую» почву, приписывая реальность возможным мирам, как это делает Д. Льюис [14], или отдавая предпочтение своей метафизической «интуиции» в понимании механизма действия языка, как этой делает С. Крипке [15], предполагая при этом, что их конструкции имеют большую близость с реальностью, чем гуманитарные «фантазии». Пожалуй, наиболее интересной и спорной стороной их позиции является отождествление своей работы с антиметафизической борьбой, аналогичной борьбе Расс- села с Бергсоном [16. Гл. 28] или Карнапа с Хайдеггером [17]. Более того, они полагают, что позднийВитгенштейн существенно добавил иррационализма, настаивая на устранении традиционных различий между необходимостью и контингентностью, между сущностью и случайностью и т.д. В этом же духе они полагают, что идеи Куна существенно смещают точные науки с вершины эпистемологической иерархии знания.
Столкновения историцистов (или постпозитивистов) с традиционным подходом к истории науки являются предметом многих работ. В данном контексте нам важно указать, что Р. Рорти и его последователи использовали эту полемику в своих целях. И действительно, если «герменевтика» ЗеркалаРорти была относительно умеренной, в обсуждаемой рецензии Рорти усиливает ее за счет того, что аргументирует в пользу более «жесткой» версии Гадамера, а именно его знаменитого лозунга: «Бытие может быть понято в языке» (Sein, das verstanden werden kann, ist Sprache'). Такое обострение постановки вопроса лишает дискуссию нюансов и переводит ее в плоскость обвинения Гадамера в том, что он «изобрел лингвистическую разновидность идеализма».
Втакого рода обсуждениях важны детали. В данном случае речь у Гада- мера идет о противопоставлении описания природы, как это делается в науке с целью получить объективную картину реальности, и понимания языка, на котором это делается. С точки зрения герменевтики Гадамера понимание не может превзойти описания. При этом нужно учесть, что «единственного правильного описания природы» быть не может, и никакие «прозрения» ученых не могут претендовать на привилегированное описание. Другими словами, возвращаясь к упрощенной постановке, различие между идеализмом и реализмом состоит в том, что описания окружают предполагаемый «объект» таким образом, что предполагаемое различие между «нами» и «объектом» - это просто пережиток метафизики. В определенном смысле понимание может быть множественным и произвольным, в то время как описание претендует на точность. Аналогия с ситуацией противопоставления аргументации и риторики здесь напрашивается сама собой.
Описание в науке преследует цель получения все более точного и объективного представления о реальности. Мы изобретаем все новые понятия в такого рода описаниях (например, «кварк»), но для Г адамера с его лингвистическим идеализмом «понимание» выше «объяснения», а для прагматиста «понимание» есть способ «описания нашей способности связывать старые описания с новыми». То есть в любом исследовании мы не можем вырваться за пределы языка.
Как и в большинстве случаев с континентальными философами, их дискурс, посвященный естественным наукам, неясен и неинформативен. Явно, что Гадамер не готов давать адекватного объяснения роста научного знания. В этом отношении Рорти гораздо более компетентен и тем не менее, по каким-то не очень ясным причинам, тонкость аргументации в связи с его пониманием Куна внезапно уступает простоте «лингвистического идеализма» Га-дамера. Используя понятие горизонта Гадамера, Рорти объясняет прогресс науки формулированием новых описаний физической Вселенной, а затем слиянием горизонтов этих новых дискурсов с горизонтами здравого смысла и старыми научными теориями. В этом отношении характерен пассаж из рецензии Рорти: «То, что метафизики называют приближением к истинной природе объекта, номиналисты называют изобретением дискурса, в котором новые предикаты приписываются вещи, ранее идентифицированной старыми предикатами, а затем делают эти новые атрибуции согласованными с более старыми способами, которые спасают явления» [18].