При неясности понятия «горизонта» Г адамера этот пассаж переходит из разряда аргументации в разряд риторики. Это один из точных моментов становления риторики как главного герменевтического инструмента неопрагматизма. Само по себе заимствование новых терминов не является чем-то удивительным, и больше того, оно ничего не решает в отдельности. Но Рорти взывает к братьям по прагматизму, в частности, обращаясь к концепции ис-торицизма своего ученика гегельянского толка Р. Брэндома, согласно которому понять природу объекта - значит суметь пересмотреть историю понятия этого объекта. Поскольку эта история есть история использования различных слов, применяемых для описания объекта, вряд в этой запутанной лингвистической сети можно вообще обнаружить сам объект. При такой сложности возникает тот самый вопрос: а не является ли предположение о наличии самого объекта остатком устаревшей метафизики? Крайнее отрицание такой метафизики состоит в отказе от понятия «внутренней природы объекта» и замене ее «согласованностью убеждений». Радикализм подобных решений в истории философии не является новостью, но новизна «лингвистического идеализма» Гадамера состоит в том, чтобы ликвидировать вообще подобное противостояние, отбросив как тезис, так и антитезис. Именно в радикализме подобного рода Рорти усматривает интерес и новизну риторики. Риторика тем и хороша, что использование интересных метафор «схватывает воображение», что является для Рорти одним из наиболее важных привлекательных черт философского дискурса. Так, очевидно, потворствуя в известной степени феминистской трактовке роста знания, Рорти использует внешние для философов науки метафоры, относящиеся к методам естественных наук: «...от греков до наших дней этот процесс обычно описывался с помощью фаллого- центрических метафор глубины. Чем глубже и глубже проникает наше понимание чего-либо, тем дальше мы от внешнего вида и тем ближе к реальности. Эффект принятия лозунга Гадамера состоит в замене этих метафор глубины метафорами широты: чем больше доступных описаний и чем больше интеграции между этими описаниями, тем лучше наше понимание объекта, идентифицируемого любым из этих описаний» [18].
Другой пример превращения аргументации в риторику можно видеть у прагматистов при трактовке понятия «приближение к реальности», которое одинаково употребляется прагматистами в науках гуманитарных и науках точных. Фактически мы имеем дело здесь с лингвистическим трюком, осуществляемым в два приема Рорти и Гадамером последовательно.
По словам Рорти, «.в естественных науках очевидным примером такого лучшего понимания является интеграция макроскопического с микроскопическим словарем. Но различие между этими двумя наборами описаний имеет не большее онтологическое или эпистемологическое значение, чем различие между описанием согласованностью убеждений в терминах ортодоксальной католической теологии и описанием в терминах сравнительной антропологии. Ни в том, ни в другом случае нет ни большей глубины, ни более близкого приближения к реальности» [Ibid.].
Но если при этом Рорти допускает, что «.мы лучше понимаем материю после того, как корпускулы Гоббса дополняются атомами Дальтона, а затем атомами Бора, а также лучше понимаем мессу после Фрейзера и еще лучше после Фрейда» [Ibid.]. Но, согласно Гадамеру, даже сейчас у «.нас все равно нет искушения сказать, что теперь мы понимаем, что такое материя или масса на самом деле. И все по той причине, что мы не должны принимать во внимание различие масштабов объясняемого» [Ibid.].
Для понимания того, что происходит, нужно, как говорят, внимательно «следить за руками». Сравнение масштабов макромира и микромира трансформируется у Гадамера в сравнение явления и реальности, старой философской (скомпрометированной) проблемы. Аргументация в рамках традиционной проблемы явления и действительности подменяется риторикой о сравнении масштабов. Это типичный пример подмены аргументации риторикой. Дабы подмена была не столь нарочитой, мнимая важность различения явления и действительности для случаев гуманитарного и естественного знания доводится до абсурда. Вот типичный образец такой подмены: «Различие между видимостью и реальностью не более уместно для описания успехов, достигнутых между Пристли и Бором, чем успехи, достигнутые в нашем понимании „Илиады“. Мы гордимся тем, что сумели соединить собственные описания Гомером его стихов с описаниями Платона, Вергилия, Папы Римского, филологов XIX в. и ученых-феминисток XX в. Но мы не говорим и не должны говорить, что проникли за завесу видимостей, которая изначально отделяла нас от внутренней природы поэмы» [Ibid.].
Такое, по сути, тривиальное устранение традиционной философской аргументации принимает для убедительности несколько другой вид, а именно, проблемы соотношения человеческого и созданных им артефактов, или си-мулякров. В этом смысле Рорти спокойно уподобляет споры ученых и теологов спорам об интересных философских различиях между языком и нечеловеческими сущностями. Но только теперь проблема формулируется как противостояние языкового и неязыкового. Это другой пример трансформации аргументации в риторику, потому понимание неязыкового и языкового отнюдь не тождественно соотношению явления и действительности. Эта риторика полезна для прагматистов и по той причине, что сюда можно привлечь массу ассоциаций, например споры «физиков» и «лириков», ученых и теологов, сторонников и противников искусственного интеллекта, вплоть до возражений М. Хайдеггера против технологии. Такова природа риторики, которая гораздо шире аргументации.
Фактически главный прием замены аргументации риторикой в случае Рорти с помощью приемов Гадамера сводится к введению нового глоссария вместо старых философских различий, ограничивая теперь этот глосссарий «игрой в бисер» в духе Г. Гессе. Довольно интересно, что сам Рорти вполне признает, что Г адамера часто обвиняли в изобретении лингвистической разновидности идеализма. Однако такое суждение, по Рорти, равносильно тому, чтобы выплеснуть купающегося ребенка из ванночки с грязной водой. Потому что сам по себе вопрос о важности «лингвистического поворота», на который в конечном счете опирается и Гадамер, имеет и другие важные измерения. Воскрешение «метафизики» в духе Крипке с его алетическими модальностями есть шаг назад по сравнению с тем, что достигли уже старые аналитические философы. Рорти считает, что «наша способность отмахнуться от этого вопроса возросла, когда мы приняли то, что Густав Бергман назвал „лингвистическим поворотом“ - поворотом, который более или менее одновременно сделали Фреге и Пирс. Ибо этот поворот в конечном счете сделал возможным для логических позитивистов, таких как Айер, де-метафизизировать теорию когерентности истины. Они призывали нас перестать говорить о том, как преодолеть пропасть, отделяющую субъекта от объекта, и говорить вместо этого о том, как обосновываются утверждения предложений. Позитивисты видели, что, заменив „опыт“, „идеи“ или „созна-ние“ языком, мы уже не можем реконструировать утверждение Локка о том, что идеи первичных качеств имеют какое-то более близкое отношение к реальности, чем идеи вторичных качеств. Но именно это воскрешает восстание Крипке против Витгенштейна. При этом крипкеанцы провозглашали, что лингвистический поворот был плохой, идеалистической идеей» [18].
С точки зрения Рорти, спор внутри аналитической школы между сторо-никами «интуиции» (С. Крипке) и аргументации (Я. Хинтикка) упирается в спор о том, какова доля истины в идеализме. С более технической точки зрения, гораздо более близкой к сути дела, речь идет о правомерности использования алетической или эпистемическойинтепретациикванторной модальной логики. Этот важный спор о природе знания de dictoили de reдействительно интересен, но он требует серьезнейшей аргументации, и тут Рорти вместе с Гадамером совершает новый трюк, обращая аргументацию в риторику. Потому что эта ссора может рассматриваться, с точки зрения Хайдеггера, как идея о достижении с помощью мышления подлинного мастерства в овладении сутью Вселенной. Рорти утверждает, что «по мнению Хайдеггера, фаллоцентрические метафоры глубины и проникновения метафизиков являются выражением воли к овладению внутренней цитаделью Вселенной. Идея отождествления с объектом познания, равно как и идея представления его таким, каков он есть на самом деле, выражает желание овладеть силой этого объекта» [18].
В этом повороте разговора нельзя не увидеть резкого поворота от философской аргументации к еще более широкой риторике: идее контроля. С точки зрения Рорти, эту функцию, принадлежавшую ранее религии, теперь примерило на себя естествознание. Проблема состоит в том, дает ли лучшее (более полное) описание явления большее проникновение в сущность явления, на чем настаивают сторонники Крипке, или же дело состоит в лучшем переописании уже существующих обстоятельств, на которых настаивает Г а-дамер. «Преимуществом» герменевтики является то, что нет никаких ограничений на количество отношений, которые язык может захватить, контекстов, которые могут создать описательные словари. В то время как метафизик (или ученый) спросит, действительно ли существуют отношения, выраженные в новом словаре, герменевт спросит только, могут ли они быть совмещены с отношениями, схваченными предыдущими словарями, полезным образом. И этот момент, можно сказать, кульминационный в объяснении связи прагматизма и герменевтики, потому что возникает вопрос: полезный по какому критерию? И основным критерием тут оказывается практически абсолютная свобода от какой-либо «специализации» дискурса. Действительно, «те, кто следует Гадамеру, как и те, кто следует Хабермасу, отбросят этот проект ранжирования [дискурсов]. Они заменят его идеей того, что Хабермас называет „свободным от господства“ (herrschaftsfrei) разговором, который никогда не может закончиться и в котором барьеры между академическими дисциплинами столь же проницаемы, как и барьеры между историческими эпохами» [Ibid.].
Любопытно, что проницаемость барьеров подобного рода относится Рорти и к «альтернативным описаниям», которые свойственны аналитической философии, и эти описания могут быть интегрированы с совершенно другими описаниями (что, впрочем, постоянно и делает сам Рорти). В результате такой замены аргументации научного мы получаем два важнейших заключения, одно из которых носит характер предсказания о будущем философии, а другое - о завершении проекта всей западной метафизики. Эти два предсказания свидетельствуют о важности и целях замены аргументации риторикой в духе неопрагматизма.
Итак, коль скоро нет никаких барьеров, которые бы отделяли аргументацию от метафор и риторики, тогда, пишет Рорти: «Я подозреваю и надеюсь, однако, что по прошествии еще одного столетия различие, которое я только что использовал - различие между аналитической и неаналитической философией - поразит интеллектуальных историков как неважных философов в 2100 г., я подозреваю, что они будут читать Гадамера и Патнэма, Куна и Хайдеггера, Дэвидсона и Дерриду, Хабермаса и Ваттимо и Брандома бок о бок. Если они это сделают, то лишь потому, что они, наконец, отказались от сциентистской, разрешающей проблемы модели философской деятельности, которой Кант обременял нашу дисциплину. Они заменят их разговорной моделью, в которой философский успех измеряется скорее сросшимися горизонтами, чем решенными проблемами или даже растворенными проблемами. В этой философской утопии историк философии не будет выбирать свой описательный словарь с целью отличить реальные и постоянные проблемы философии от преходящихпсевдопроблем. Скорее, он выберет словарь, который позволит ему описать как можно больше прошлых фигур, принимая участие в одном связном разговоре» [18].
При таком обороте дела нет подлинных концептуальных конфликтов, и если и возникает соперничество, то, согласно Гадамеру, оно не воспринималось бы как спор о природе реальности и о том, кто ближе к ее пониманию. Это была бы борьба за то, чтобы захватить воображение читателя, чтобы заставить других людей использовать свой словарный запас. Рорти считает, что это и будет «...завершающим моментом разговора (Vollzugsform des Gesprдchs),в котором выражается нечто (eine Sache zum Ausdruck kommt),что не является ни моей собственностью, ни собственностью автора текста, который я интерпретирую, но является общим. Заменить различие между видимостью и реальностью различением между ограниченным и более широким диапазоном описаний означало бы отказаться от идеи обсуждаемого нами текста или вещи (Sache)как чего-то отделенного от нас бездной, отделяющей язык от неязыка. На смену ему придет гадамеровское представление о Sache как о чем-то вечно готовом к захвату, вечно подлежащем переосмыслению и описанию в ходе бесконечного разговора. Эта замена означала бы конец поисков власти и завершенности, которые Хайдеггер называл „историей метафизики“» [Ibid.].
Фактически это и есть тот самый «конец философии», о котором так много заговорили с пришествием постмодернизма. Так что проект замены аргументации риторикой в этом отношении представляется чуть ли не ключевым. И хотя видение этого процесса Ричардом Рорти представляется радикальным (и удивительным даже для его радикализма), оно полностью совпадает с процессом, который продолжили «новыенеопрагматисты». Потому что сутью всех этих процессов является обращение к новым целям. Эти цели отнюдь не детерминируются поисками истины и объективности, свойственными традиционной метафизике.
Подтверждая эту мысль, Рорти пишет: «В этой традиционной метафизике господствовала мысль о том, что есть нечто нечеловеческое, чему люди должны стараться соответствовать, - мысль, которая сегодня находит свое наиболее правдоподобное выражение в научной концепции культуры. В будущей гадамеровской культуре люди хотели бы жить только друг с другом, в том смысле, в каком Г алилей жил с Аристотелем, Блейк с Мильтоном, Дальтон с Лукрецием и Ницше с Сократом. Отношения между предшественником и преемником будут пониматься, как подчеркивал ДжанниВаттимо, не как обремененное властью отношение „преодоления“ (Ьberwindung), а как более мягкое отношение обращения к новым „целям“ (Verwindung). В такой культуре Гадамер будет рассматриваться как одна из фигур, которая помогла придать новый, более буквальный смысл линии Гельдерлина(„Seit wir ein Gesprдch sind“) (Мы стали разговором и смогли слышать друг друга)» [Ibid.].