В «Записках» действуют два повествователя: alteregoавтора и вымышленный герой Александр Петрович Горянчиков. У них разные сюжетные роли. С одной стороны, alteregoвыражал личный опыт Достоевского, политического преступника, имевшего по приговору четыре года каторги, срок самого автора. С другой стороны, Александр Петрович Горянчиков был сочинителем «записок», литературной маской автора, «неизвестным», тоже каторжником, отбывшим наказание сроком в десять лет за убийство жены из ревности, вышедшим из острога и ставшим обывателем уездного сибирского городка.
В повествовании постоянно происходит двоение автора и героя. Есть главы, написанные от лица автора; есть сцены - от лица Александра Петровича, героя «записок». Во многих эпизодах интеграция автора и героя такова, что их не различить. Зачем Достоевскому понадобился Александр Петрович Горянчиков?
Казалось бы, у героя строго заданные функции. Его характер очерчен во «Введении» к «Запискам». Чаще всего его имя - отчество звучит в диалогах с другими персонажами: с Сироткиным, Сушиловым, Петровым, Баклушиным, Варламовым, крещеным калмыком Александром (или «Александрой»): он - слушатель, они рассказывают ему свои истории. По имени-отчеству к нему обращаются арестанты в праздник Рождества Христова, во время предъявления претензии и выхода из каторги. Эпизоды с ним сценичны, представлены в диалогах. Не автор, а Александр Петрович задает рассказчикам бестактные вопросы. Он - спутник автора и сведущий житель «Мертвого Дома».
Из-за недооценки фигуры Александра Петровича критики запутались, кого в «Записках из Мертвого Дома» можно считать Вергилием, который сопровождал Данте по загробному миру «Божественной комедии». А.П. Милюков сравнил Достоевского с Вергилием Милюков А. «3аписки из Мертвого Дома» Ф. Достоевского // Светоч. 1861. Книжка V. С. 29.. В. Шкловский назвал «Вергилием этого каторжного ада» Акима Акимыча, функции которого локальны в сюжете и композиции «Записок» [Шкловский: 104].
Очевидно другое: Вергилий - это Александр Петрович.
В критике давно общим местом стало сопоставление Достоевского и Данте, «Записок из Мертвого Дома» с «Божественной комедией». Их сходство отметили рецензенты А.П. Милюков, А. Петров, Е.Ф. Зарин (см.: [Викторович, Захарова: 147, 152]), такие проницательные писатели и читатели, как Тургенев и Герцен, из современных работ можно назвать следующие [Волкова], [Дудкин], [Касаткина: 114-148], [Акелькина], [Тоичкина, 2012, 2013], [Любимская].
26 декабря 1861 г. Тургенев благодарил автора за присылку некоторых глав «Записок из Мертвого Дома», опубликованных во «Времени»:
«Картина бани просто дантовская - и в Ваших характеристиках разных лиц (напр. Петров) много тонкой и верной психологии» Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Сочинения: в 12 т. Письма: в 18 т. / И. С. Тургенев; АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский Дом); [редкол.: М. П. Алексеев (гл. ред.) и др.]. 2-е изд., испр. и доп. М.: Наука, 1978. Т. 4: Письма: 1859-1861. 1987. С. 394..
Герцен назвал «Записки» «страшной книгой»:
«…всегда будет красоваться над выходом из мрачного царствования Николая, как надпись Данте над входом в ад: это «Мертвый дом» Достоевского, страшное повествование, автор которого, вероятно, и сам не подозревал, что, рисуя своей закованной рукой образы сотоварищей-каторжников, он создал из описания нравов одной сибирской тюрьмы фрески в духе Буонарроти» Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. 18: Статьи из «Колокола» и другие произведения 1864-1865 годов. С. 219..
Повод для уподобления каторги и ада дал сам Достоевский. Именно он подсказал слово «ад» читателю:
«Когда мы растворили дверь в самую баню, я думал, что мы вошли в ад» (Д18; т. 3: 348).
Казалось бы, что общего между баней и адом? Автор отмечает внешнее сходство:
«Простолюдины мало моются горячей водой и мылом; они только страшно парятся и потом обливаются холодной водой, - вот и вся баня. <.> Пару поддавали поминутно. Это был уж не жар; это было пекло. <…> Обритые головы и распаренные докрасна тела арестантов казались еще уродливее. На распаренной спине обыкновенно ярко выступают рубцы от полученных когда-то ударов плетей и палок, так что теперь все эти спины казались вновь израненными. Страшные рубцы! У меня мороз прошел по коже смотря на них» (Д18; т. 3: 348-349).
Повествователю даже пришло в голову, что «если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то оно очень будет похоже на это место». Он поделился этим наблюдением с Петровым, но тот «только поглядел кругом и промолчал» (Д18; т. 3: 349).
Баня не ад, по смыслу действия это физическое очищение, омовение, но слово «ад» произнесено и стало подсказкой для читателей «Записок».
Впрочем, до Достоевского слово «ад» успел ввести в критический тезаурус А.П. Милюков, написавший отзыв на введение и четыре главы первой части «Записок из Мертвого Дома». Автору еще предстояло написать семнадцать глав, а критик уже знал концепцию произведения, понимал развитие его сюжета. Это не случайно. А.П. Милюков - давний друг братьев Достоевских, Федора и Михаила. Он слышал рассказы об узниках «Мертвого Дома» от самого автора, некоторые ненаписанные эпизоды сохранились в его пересказах, Ф. Достоевский был ключевой фигурой «вторников Милюкова». Критик разделял взгляд писателя на преступление как несчастье и преступников как несчастных Милюков А. «3аписки из Мертвого Дома» Ф. Достоевского. С. 27, 33., знал, что «въ каж - домъ преступнике онъ ищетъ человека» Там же. С. 36.. Поражает концептуальность, аналитичность, масштаб обобщений и уверенность критика в суждениях о незавершенном произведении.
Милюков рассматривает Достоевского как «Данта, который самъ спустился-бы въ эти вертепы преступлены и страданій, пригляделся къ страшнымъ сценамъ этого чистилища и ада, изучилъ нравы и бытъ этихъ непогребенныхъ мертвецовъ и передалъ намъ все это въ полной и живописной картине» Там же. С. 29..
Критик поставил «Мертвый Дом» в контекст мировой поэзии, дал развернутое сопоставление с адом Данте:
«Съсамыхъдалекихъвременъ народная фантазія или вообра - женіепоэтовъ представляли намъадъ, какъ место вечной казни, на которую обрекаетъ небесное правосудіеза преступлены и злодейства. Вспомните тартаръдревнихъгрековъ, окруженный пламеннымъФлегетономъ, где Танталъизнываетъвъ неутолимой жажде. Сизифъ вечно катитъ на гору свой камень и Дананды осуждены на страшно-безплодныйтрудъ наливать бездонную бочку. Вспомните адъДанта, съ его безконечными изгибами, где Уголино вечно вгрызается окровавленными зубами въчерень епископа Руджіеро. Вспомните наконецъхаотическійадъ Байрона, на блуждающей комете, полный мукъвъодномъсуществованіибезъ света и жизни, безъ страстей и даже страданій, въ одной призрачной и томительной безличности. Передъ этими страшными картинами вы останавливаетесь сътрепетомъ и жалостью, сънегодовашемъ на порокъ и укоризною на жестокость суда.
Такія-же чувства пробудили вънасъ и Записки изъМерт - ваго Дома. По мере чтенія, намъ казалось, что г. Достоевскій, точно Виргилій, ведетънасъвъ какой-то страшный мфъстра - даній, въ какой-то новый адъ, только не фантастическій, а действительный, и показываетънамътакія-же преступлены и страданія, но темъ более ужасныя, что это не вымыселъ поэта, а голая правда» Милюков А. «Записки из Мертвого Дома» Ф. Достоевского. С. 29-30..
«Мертвый Дом» - метафора. Жизнь в Мертвом Доме не только нахождение в аду. Заточение в остроге Достоевский сравнивал с пребыванием во гробе. Об этом он писал брату Андрею:
«…я был похоронен живой и закрыт в гробу» (Д18; т. 15^ 127).
Несвобода мертвит человека. Погребение заживо в Мертвом Доме - «страдание невыразимое, бесконечное, потому что всякой час, всякая минута, тяготела как камень у меня на душе» (Д18; т. 151: 127).
У католика Данте загробный мир троичен: ад, чистилище, рай.
В «Записках из Мертвого Дома» им, казалось бы, соответствуют каторга, госпиталь, выход из каторги. Баня и каторга уподоблены аду, но госпиталь не чистилище. Более того, госпиталь не включен в хронотоп Мертвого Дома, даже территориально он находится вне каторги. Каторжан и арестантов там спасают от смерти, лечат от болезней и от телесных истязаний, но не готовят для рая.
Метафоры «ад» и «рай» в «Записках из Мертвого Дома» относительны. Так, для иных в сравнении с арестантскими ротами каторга казалась раем, о чем говорит Аким Акимович Александру Петровичу:
«Здесь, я вам скажу, жить трудно. А в российских арестантских ротах еще труднее-с. Вот у нас есть оттуда, так не нахвалятся нашим острогом, точно из ада в рай перешли» (Д18; т. 3: 284).
«Мертвый Дом» предстает в «Записках» без чистилища и рая.
Чистилище не нужно автору и его героям. У них есть исповедь, покаяние, искупление, исправление, перерождение, преображение. Есть посмертный путь к спасению - сороковины, сорокадневное хождение души по мытарствам, во время которых душа умершего предстает перед Богом и держит отчет о прожитом и грехах.
Справедливо сказано: «Въ мір-Ь Достоевскаго допускается сама возможность спасеніяизъ Ада» [Есаулов: 272].
В романе «Братья Карамазовы» в разных эпизодах присутствуют народные предания об аде, в которых реализована эта идея.
Так, предваряя поэму «Великий инквизитор», Иван Федорович пересказывает легенду, «монастырскую поэмку» «Хождение Богородицы по мукам», «с картинами и со смелостью не ниже Дантовских», в которой Богоматерь посещает ад, «видит грешников и мучения их», «вымаливает у Бога остановку мук на всякий год от великой пятницы до Троицына дня» (Д18; т. 13: 204-205).
Грушенька рассказывает басню о луковке, которую она слышала от кухарки Матрены:
«Жила-была одна баба злющая-презлющая, и померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и кинули в огненное озеро. А Ангел-Хранитель ее стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель ее припомнить чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе где теперь. Побежал Ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он ее осторожно тянуть, и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали что ее тянут вон, и стали все за нее хвататься чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая, и почала она их ногами брыкать: «Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша». Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А Ангел заплакал и отошел» (Д18; т. 13: 288).
В другом эпизоде Дмитрий Федорович допытывается у кучера, куда он попадет - «во ад али нет». Андрей в назидание ему отвечает, что «от вас зависит», и рассказывает, как Сын Божий сошел со креста прямо во ад и освободил всех грешников, которые мучились» (Д18; т. 14: 46). А когда «застонал ад», что не будет грешников, сказал аду Господь:
«Не стони, аде, ибо приидут к тебе отселева всякие вельможи, управители, главные судьи и богачи, и будешь восполнен так же точно как был во веки веков, до того времени пока снова приду». Это точно, это было такое слово…» (Д18; т. 14: 46).
Шестая книга романа «Братья Карамазовы» «Русский инок» завершается мистическим рассуждением старца Зосимы «О аде и адском огне». Он не обсуждает, есть ли потолок в аду или «горящее озеро», есть крючья или нет. Отвечая на вопрос, «что есть ад», Зосима дает неожидаемый ответ:
«Страдание о том что нельзя уже более любить» (Д18; т. 13: 265).
Нелюбовь есть ад. Есть и «доброхотные мученики», которые «сами прокляли себя прокляв Бога и жизнь» (Д18; т. 13: 266), «Бога живого без ненависти созерцать не могут и требуют чтобы не было Бога жизни, чтоб уничтожил Себя Бог и всё создание Свое. И будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти.» (Д18; т. 13: 266).
В суждениях старца ад - понятие, в котором совпадают прямое и переносное значения слова: место посмертных мучений язычников и грешников тождественно аду в жизни.
Казалось бы, кто усомнится в фактической подлинности рассказа «Акулькин муж»? В полемике с критиками Достоевский возражал:
«Говорили что я изображалъгромънастоящій, дождь настоящійкакъ на сценп>. Гдп> же? Неужели Раскольниковъ, Ст. Трофимовичъ (главные герои моихъромановъ) подаютъкъ этому толки? Или въЗапискахъизъ Мертваго Дома, Акулькинъмужънапримтръ» РГАЛИ. Ф. 212.1.11. С. 68..
Писатель настаивал, что его рассказ сочинен, факты настоящие, а обстоятельства и подробности вымышленные.
В процессе работы над воспоминаниями произошла трансформация замысла, которая затронула биографический и историко-культурный смысл «Записок».
Судя по всему, это радикальное изменение произошло между первой и второй публикациями «Записок из Мертвого Дома» (после 1 сентября I860 г. до 4 января 1861 г.). Достоевский прибыл в Омский острог «вечеромъ, въ январЪ мЪ - сяцЪ» (23 января 1850 г.), о чем он сообщил в первой публикации «Записок» в «Русском мире» Достоевский Ф. Записки из Мертвого Дома // Русский Мир. Газета политическая, общественная и литературная / под ред. А. С. Гиерогли- фова. СПб.: Тип. Ф. Стелловского. 1860. 1 сентября. № 67. С. 4., но в их републикации 1861 г. автор сделал примечание, что ранее была допущена «довольно важная опечатка», которую он исправил: «я посту - пилъ въ острогъ зимою, въ декабрЪ мЪсяцЪ» Ср.: «На страница 4-й, въ 1-мъ столбца, напечатано: “Помню какъ я воротился въострогъ. Это было вечеромъ, въянварЪмЪсяцЪ.” Надо читать: въ декабре». -- Достоевский Ф. Записки из Мертвого Дома // Русский Мир. Газета политическая, общественная и литературная / под ред. А. С. Гиероглифова. СПб.: Тип. Ф. Стелловского. 1861. 4 января. № 1. С. 8-9.. В декабре 1849 г. Достоевский находился в Петропавловской крепости и только в ночь с 24 на 25 декабря был отправлен по этапу с фельдъегерем и жандармом в Тобольск, куда прибыл 9 января и т.д. Достоевский придал принципиальное значение этому сдвигу во времени. Он создавал не исторический или биографический, а художественный хронотоп.