Материал: Гримм Якоб - Германская мифология - Том 1. Издательский Дом ЯСК, 2019
Как мифология стала германской |
17 |
> |
|
Начиная свои мифологические исследования, Якоб Гримм явно не избежал вдохновляющего влияния Канне. В уже упомянутой статье «Мысли о мифе, эпосе и истории» он не только ссылается на Канне, но и предпринимает попытку толкования имен и слов в подобном же духе, погружаясь в такой же бесконечный водоворот сопоставлений на основании то созвучий, то смысловой близости: «Уже от поверхностного взгляда не укроется сходство собственных имен Tell, Bell, Bellent, Bellerophon» (Gedanken über Mythos, S. 59), при этом Телль далее успешно соотносится с Телемахом, а Bell- с греч. βέλος
ит. д. Но не стоит торопиться заносить все эти этюды в разряд заблуждений. Дело обстоит сложнее и интереснее.
Впозиции Канне были моменты, которые в исторической перспективе стоит отнести к позитивным. Во-первых, это признание самоценности мифа как определенного ментального состояния человека, как ступени историко-культурного процесса, этапа, который не может быть просто отброшен со временем как заблуждение, заменяемое более «верным» и «современным» взглядом на мир. Вовторых, это стремление реконструировать внутреннюю логику мифа: да, современному человеку в мифологии многое может показаться нелепостью, но ведь ход мысли древних был иной, и если понять этот ход мысли, то взгляд на мир, предлагаемый мифологией, по-своему достаточно последователен и адекватен. В-третьих, это признание тесной связи мифа и языка, так как «в языке вообще заключена идея первобытного мира», а потому «исследования языка и исследования мифологии никогда не разойдутся» (Kanne, Erste Urkunden, S. 71).
При этом реализация в целом позитивных принципов была отягощена рядом негативных обстоятельств. Признание самоценности и внутренней логичности мифа сопровождалось тем, что исследователь в стремлении реконструировать доисторическое состояние утопал в логике мифа: он уподоблялся мифотворцу, утрачивая внешнюю, историческую точку отсчета, позволяющую, помимо прочего, избегать ценностного подхода, ухода в утопию
имистику. Далее, мифология Канне оказывалась слишком «всеобщей»: в ней смешивались типологические и генетические моменты, сходство выдавалось за доказательство родства и материальной связи. Отрыв мифа от истории приводил к тому, что реконструкция лишалась многослойности: на каждом шагу исследователь тут же проваливался в бездонное «доисторическое» состояние, так что выделить в ходе реконструкции некоторую последовательность хронологических пластов не представлялось возможным, что опять-таки блокировало строгое выявление генетических связей. Наконец, связь мифа и языка оказывалась, в сущности, тождеством, а это лишало язык как семиотическую
с древнееврейским שׁא «огонь». Таким образом, фрагмент достоверного знания оказывается включенным в водоворот произвольных сопоставлений, не позволяющих выстраивать систематические отношения между звуковым строем языков и реконструировать подлинное развитие семантики (Kanne, Erste Urkunden… S. 407—408).
> |
18 |
Как мифология стала германской |
|
|
структуру собственных закономерностей (Канне понимал необходимость учета этих закономерностей и, как ему казалось, даже учитывал их, но общая методика его рассуждений в результате разрушала собственно языковую структурированность).
Следуя за Канне, Гримм неизбежно попадал в те же ловушки. Помощь пришла неожиданным образом из того же романтического лагеря, в очередной раз демонстрируя, насколько широк был творческий потенциал немецкого романтизма. В 1815 году Август Вильгельм Шлегель публикует рецензию на первый том «Древненемецких лесов» братьев Гримм. Уже тот факт, что опытный и признанный филолог посвящает новому изданию сорок страниц внимательного анализа, говорит о значении, которое он придает деятельности Гриммов.
Шлегель замечает в качестве недостатков в публикациях журнала в основном то, что было слабой стороной у Канне, в частности, смешение типологических и историко-генетических моментов в анализе древних источников, увлечение мифотворчеством, отсутствие четкой хронологической стратификации. Особый пункт критики — этимологические изыскания братьев Гримм. Один из пассажей у Якоба Гримма Шлегель насмешливо именует «этимологическим дифирамбом», отказывая ему тем самым во всякой научности. Не без колкости Шлегель напоминает ставшую к тому времени общим местом шутку об этимологии как псевдонауке, в которой гласные не значат ничего, а согласные — крайне мало. Он не ограничивается только критикой, но и предлагает работать над исторической грамматикой немецкого языка (и германских языков вообще), в том числе и в сравнении с родственными языками. Справедливости ради Шлегель отмечает (и это вполне подтвердила история науки), что выявленные им недостатки во многом не недостатки отдельных ученых, а состояние немецкой науки в целом, которой предстоит еще немало сделать в области истории языка и словесности.
В отличие от Вильгельма, опубликовавшего довольно раздраженный ответ на критику Шлегеля, Якоб — по крайней мере внешне — не ответил никак. Однако несколько лет спустя, в 1819 году, появляется первый том его «Немецкой грамматики»13, который еще через три года выходит вторым изданием (по сути это переработанный, увеличенный на треть вариант)14. В обоих вариантах том посвящен Савиньи (понятный жест, и всё же примечателен факт посвящения грамматики правоведу и политику), и по своей направленности книга может считаться позитивным ответом братьям Шлегель, которые в начале XIX века в ряде публикаций (прежде всего это книга Фридриха Шлегеля «О языке и мудрости индийцев» 1808 года) указали на важность грамматики в исследованиях по истории
13Grimm J. Deutsche Grammatik. Erster Theil. Göttingen: in der Dieterichschen Buchhandlung, 1819.
14Grimm J. Deutsche Grammatik. Erster Theil; Zweite Ausgabe. Göttingen: in der Dieterichschen Buchhandlung, 1822.
Как мифология стала германской |
19 |
> |
|
игенеалогии языков (неудивительно, что Август Вильгельм Шлегель весьма позитивно оценил появление «Грамматики» Гримма).
Грамматический труд Гримма стал одним из краеугольных камней германистики как самостоятельной научной дисциплины. Он был заявлен как грамматика историческая, и этот момент был чрезвычайно важен в ситуации науки начала XIX века.
Сегодня эпитет «исторический» в приложении к научным исследованиям обозначает работы, в которых реальность рассматривается как процесс (и упорядочивается в соответствии с некоторой временной шкалой). В XVIII веке (как
иранее) «исторический» означало еще (а в некоторых случаях и скорее) «эмпирический». В согласии с общими методологическими установками исследования «исторические», то есть исходящие из фактических данных, рассматривались как менее значимые и ценные, нежели исследования «философские», исходящие из некоторых общезначимых, рациональных принципов. Отсюда высокая оценка попыток создания разного рода философских грамматик и дискриминация работ исторических, характеристика которых часто сопровождалась ограничительным «всего лишь исторический». Такая установка постепенно размывалась, поскольку чем дальше, тем яснее становилось, что без опоры на фактическую основу развивать гуманитарную науку невозможно. Но и здесь настоящий поворот во многом был связан с романтизмом, который с самого начала призывал отказаться от разного рода априорных, догматических схем и опираться на живую реальность, как раз и представленную в истории. Неслучайно посвящение Савиньи в первом издании грамматики Гримма завершается словами: «История живописи, поэзии и языка учит избегать многих ложных путей, ибо показывает нам, что истина во все времена являлась тем, кто следовал природе, избегая человеческих школьных премудростей. Учиться у таковой природной мудрости из нашей отечественной истории, насколько хватит моих сил, и учиться непрестанно — вот мое наиживейшее устремление» (IX).
Всвоей исторической ориентации романтическая наука открывала XIX век как век истории, в котором изучение общества было задачей дисциплин, опирающихся на отработанную эмпирическую базу, отталкиваясь от которой они формулировали общие закономерности общества. Собирательский азарт, с которого начинали романтики и который представлялся первоначально скорее мечтательным увлечением, всё больше обращался в систематическую фактологическую деятельность, необходимую для построения новой науки. Грамматика как нельзя лучше подходила для этого в качестве модельной дисциплины, поскольку сами языковые факты при последовательном рассмотрении подсказывали здесь закономерности. Неслучайно Гримм переделывал первый том своей грамматики: логика фактов заставила его ввести в грамматику фонетический раздел и завершить формулирование соответствующего звукового закона, который иногда называют «законом Гримма», а у нас чаще всего общегерманским
передвижением согласных.
> |
20 |
Как мифология стала германской |
|
|
Получив такой опыт, Якоб Гримм задумался о своего рода грамматике мифологии, о том, чтобы, как и в изучении языка, перейти от интуитивного вдохновения к более трезвому и систематическому обращению с данными реальности. Нечто похожее он уже проделал с древним правом. Конечно, мифология — не грамматика, и не всегда ее данные можно выстроить в парадигмы. Но здесь важна установка. В помощь была и полученная в грамматической работе методика собственно исторического исследования: последовательный разбор хронологических слоев, реконструкция утраченного целого по позднейшим его реликтам. При всем этом эмоциональный порыв Якоба Гримма не уходит, его манера изложения всё так же своеобразна, как и в молодые годы, но теперь ему удается соединить свой эмоциональный настрой, свою преданность избранному в юности делу с достаточно строгой дисциплиной — во всех смыслах этого слова.
Мифология, история и идеология
Рубеж XVIII—XIX веков был в немецких землях не только модернизационным переломом, но и временем, когда особенно остро обозначился вопрос формирования немецкой нации. В глубинном плане эти процессы связаны, но на поверхности конкретных событий и судеб нередко вступают в противоречие, образуя временами причудливые конфигурации. После окончательного распада Священной римской империи в 1806 году в центре Европы образовалось множество в основном небольших, а то и карликовых государств, жители которых могли составить одну нацию, но вопрос о том, каким образом она будет создаваться, был неясен. Германия заслужила прозвище «опоздавшей нации» не случайно. Ряд народов Европы прошел эту стадию гораздо раньше, а в XIX веке процессы формирования нации стали во многих отношениях сложнее.
Язык и культура на протяжении длительного времени были основой идентичности немцев как единого народа, даже если в политическом отношении они оказывались разделенными или объединенными достаточно формально. Деятели культуры, образования и науки в этих условиях играли чрезвычайно важную роль. Не менее важна была их роль в процессе объединения Германии в XIX веке. Братья Гримм не были политиками, но и полностью исключать их деятельность из движения к единству Германии было бы несправедливо. Их позиция, как и позиция их единомышленников, была важна в тех условиях. Они отстаивали своеобразие немецкого народа и немецкой культуры, ценность немецкого исторического наследия, но при этом в собственно политическом плане занимали позиции, близкие к либерально-демократическому направлению сторонников объединения. Это может показаться парадоксом, но и Гёттингенский протест, и предложение Якоба Гримма во Франкфуртском национальном собрании 1848 года включить в проект конституции положение, согласно которому немецкий народ — народ свободных людей, а немецкая земля не терпит рабства,
Как мифология стала германской |
21 |
> |
|
достаточно ясно говорят о том, что его приверженность традициям немецкого народа и немецкой культуры, его погружение в архаику не мешали ему занимать достаточно демократическую позицию. Разумеется, его взгляд в прошлое не был свободен от некоторой идеализации, а общее представление о возможностях немецкого единства — некоторого утопизма. И нет сомнения, что Якоб Гримм не был революционным демократом. Но и считать его участие в событиях 1848—1849 годов случайностью тоже не стоит. Ведь и в предисловии к «Немецкому словарю» в 1854 году Якоб Гримм вспоминает как о событиях 1837 года, так и о несбывшихся надеждах и перипетиях 1848 года и продолжает размышлять о единстве немецкого народа.
Признание ценности народной культуры, народных традиций, народного языка было длительным процессом. «Народное» могло отождествляться с «простонародным» и потому не представляющим ценности. Диалекты, например, могли рассматриваться либо как курьез, либо как «испорченный» язык
ипотому не считались культурным достоянием. Точно так же народное творчество могли считать просто дурной копией «настоящей», высокой культуры. Еще братья Гримм в своем издании сказок посчитали необходимым специально отметить, что народные сказки предшествуют сказкам литературным, а не наоборот, потому что существовало мнение, будто сказки сочинил Шарль Перро, а то, что рассказывают в народе, — всего лишь их неумелый пересказ. Переломным рубежом здесь стали предромантические («Буря и натиск») и романтические тенденции, но и в их рамках сдвиги происходили не сразу.
Об изменении отношения к мифологии и ее производным, таким, как эпические сказания и предания, уже говорилось. Определенную роль сыграла своего рода реабилитация Средневековья и средневековой культуры, активными участниками которой были Людвиг Тик и Новалис. Йозеф Гёррес (Johann Joseph Görres, 1776—1848), в свою очередь, реабилитирует так называемые народные книги15. Однако Фридрих Шлегель, например, изначально ориентировался на классическую древность и в 1800 году в «Разговоре о поэзии» совершенно ясно связывал начало европейской (а значит, и немецкой литературы) с Гомером и дальнейшим развитием античной литературы — древних германцев и немецкого Средневековья в его общей картине развития поэзии еще практически не было. Так же и исследователи мифологии начала XIX века, такие как Канне, Крейцер или тот же Гёррес, обращали внимание скорее на античную мифологию или мифологию Востока, а не на реликты германской мифологии.
Хотя становление Якоба Гримма как идеолога национального единства шло во многом в русле романтического движения, в этом неоднородном и изменчивом контексте он более ясно обозначил свою ориентацию на народные и национальные традиции. Уже в своих мыслях об отношении сказания к поэзии
иистории (1808) Якоб Гримм замечает, что если греки признавали Гомера от-
15 Görres J. Die teutschen Volksbücher. Heidelberg: bey Mohr und Zimmer, 1807.