Слова дядя, тятя, батя также не показательны, поскольку восходят к весьма архаичным так называемым «детским» словам (Lallwцrter), исходно звукоподражательным и близким к междометиям.
Слова весь и авось относятся к подсистеме дискурсивных (и одновременно архаичных) слов.
Таким образом, материала для иллюстрирования мягких шумных фонем (или морфонем) фактически не остается. А значит -- не остается оснований для выделения особых мягких фонем -- ведь фонемы должны встречаться в одних и тех же позициях и выполнять смыслоразличительную функцию.
Фактически (независимо от намерения) И. Б. Ит- кин своим анализом материала показал, что корреляции неслоговых фонем по твердости-мягкости в русском языке не существует, а их чередование в морфемах является позиционно обусловленным. Иллюзия «ингерентной» мягкости объясняется тем, что за фонемы (морфонемы) принимаются диезные бифоны -- фоны, представляющие две фонемы: у мягких сонантов -- сочетание с йотом /й/, а у шумных согласных -- с нулем-смягчающим {'O}.
Заключительное высказывание И. Б. Иткина по поводу твердости-мягкости, как и весь подход к анализу чередований С ~ C', вызывает возражения: «Поскольку трактовка мягкости конечной согласной как исходной является в общем случае и более простой и более естественной (не требует введения дополнительного чередования), все такие корни, имеющие в исходе зубные или сонорные (например, пядь, ферзь, бязь, карась, ось, корысть, путь, тля, октябрь, брань, сени, вепрь), считаются принадлежащими к типу I.» [3, с. 114].
Тут непонятно сразу несколько вещей. Во-первых, почему трактовка конечной мягкости является более естественной.
В оппозиции C : С' маркированными являются как раз мягкие согласные: «из двух членов приватив- ной оппозиции немаркированный член в связной речи встречается чаще, чем маркированный. <...> В русском языке, где противоположение твердых и мягких согласных имеет место в отношении двенадцати пар, сформулированное выше правило справедливо лишь для одиннадцати пар, твердые. фактически встречаются чаще, нежели соответствующие им мягкие. (в отношении примерно 2:1). Но в отношении пары l:l' это правило недействительно; палатализованное l' в русском языке встречается чаще, чем непалатализованное (l:l' = 42:58)» [8, с. 278].
К сожалению, Н. С. Трубецкой не указывает, откуда взяты, как и на каком материале получены приводимые им данные о частотности русских фонем. Он только указывает, что «наиболее пригодными в этом отношении являются записи различных разговоров или газеты, где представлены самые разные стили» [8, с. 276]. При этом он ссылается на исследование А. М. Пешковского [9], сетуя, что в нем « речь идет о статистике звуков, а не фонем» [8].
То, что статистические данные получены Н. С. Трубецким самостоятельно, видно из соотношения частотности Л:Л' (у А. М. Пешковского это соотношение не составляет исключения: Л : Л' = 54 : 46 %). Из 4 доступных нам подсчетов Три из них представлены в [10, с. 506--507], одна -- в [11, с. 227--228]. Данные, приписываемые А. М. Пешковскому в книге Л. Р. Зиндера, отличаются от данных [12, с. 470--471] и уточнены по последней. 2 (включая данные А. М. Пешковского) нормальные и 2 аномальные (в них частота Л' несколько выше частоты Л). Усредненные данные по 4 экспериментам представлены на рисунке.
Как видим, в общем случае отношение Л : Л' (пусть и не без колебаний) укладывается в норму: твердый Л встречается чуть чаще, чем мягкий.
Что касается отношения частот всех твердых ко всем мягким, то если у Н. С. Трубецкого оно «примерно» 2 : 1 Напомним, что корреляцию по твердости-мягкости Н. С. Трубецкой признавал у 12 пар: сонорных - Р-Л, М-Н, взрывных - П-Б, Т-Д, и щелевых - В-Ф, С-З. Мягкие заднеязычные он фонемами не считал, шипящие Ш-Щ в эту корреляцию не включал, с чем и связаны некоторые расхождения в пропорции., то у А. М. Пешковского 2,25 : 1 [12, с. 473], у Л. Р. Зиндера (с соавторами) - 2,03 : 1 [10, с. 513], по данным четырех экспериментов - 2,63 : 1 (учитывались частоты только парных по твердости-мягкости фонов).
Важно то, что по всем данным мягкие согласные являются рецессивным (маркированным), а не доминантным ( беспризнаковым) членом оппозиции С : С'.
А следовательно, принятие маркированного и рецессивного члена оппозиции за исходный никак не может считаться «естественным».
30,00
Рисунок. Отношение твердых согласных к мягким по усредненным данным 4 экспериментов
Естественно - наоборот: считать исходной твердость согласных.
Вне корреляции по твердости-мягкости есть как мягкие ( Й, Щ, Ч), так и твердые, точнее - отвердевшие (Ж, Ш, Ц) неслоговые фоны. Направление процесса C' > C можно трактовать как направление от аномалии к норме. Во многих славянских языках корреляция по твердости-мягкости отсутствует вообще. А языки, имеющие эту корреляцию, довольно редки.
Каким образом «трактовка конечной мягкости согласных как исходной» может быть «более простой», также не понятно: ведь она предполагает удвоение консонантизма, т. е. усложнение системы. Проще признать твердость согласных нормальным состоянием, а их мягкость - позиционно обусловленным, т. е. несобственным признаком конкретного аллофона, в котором реализуется фонема в данной позиции. Именно отрицание корреляции фонем по твердости-мягкости ведет к упрощению системы.
Наконец, опять же не ясно, почему «трактовка мягкости конечной согласной как исходной» «не требует введения дополнительного чередования». Как раз требует: возникает чередование единиц высшей степени обобщения - морфонем (!) по твердости-мягкости.
Во всех исконных словах мягкость согласных и неслоговых вариантов сонантов может и должна трактоваться как позиционно обусловленная, а следовательно - не собственная, не смыслоразличительная. Соответственно, шумные мягкие согласные в абсолютном конце исконно русского слова являются не фонемами и не фонами, а бифонами, представляющими две фонемы: неслоговую и «ноль-смягчающий»: {Ь} «е-беглое» или {i} «и-бег- лое» (см. выше).
Если в зять (тип I) и коготь (тип II) - мягкость /т'/ объясняется нами одинаково: {Т + I}, то почему зятёк, но коготок?
Ответ простой: морфологическая основа и словообразовательная основа не совпадают. Классический пример этого - инфинитив глагола. В морфологии =ТЬ - суффикс, сочетающийся с нулевой парадигмой (что и делает инфинитив неизменяемой формой глагола), а в словообразовании - окончание: финаль ТЬ всегда усекается при образовании суффиксального производного.
Таким образом, зять {зЕнт=Цъ} > зятёк {зент=1=Ък_ъ}, но коготь {кОгътЦъ} > коготок {когът=Ък_ъ}12.
«Перераспределение основ в пользу окончаний», описанное Бодуэном де Куртене в морфологии существительных, отличается от «перераспределения основ в пользу суффиксов», о котором он не писал. Многие исконные слова были образованы до этого перераспределения и сохранили архаичные формы. Другие образовались после. Отсюда и очевидная непоследовательность в поведении конечных мягких финалей корневых морфем.
Таким образом, ни морфонем, ни фонем {б' п' в' ф' м' д' т' з' с' л' н' р'} в исконных русских словах нет. Морфонем {г' к' х'} И. Б. Иткин и не выделяет.
Расхождение в трактовке шипящих и аффрикат
В исконно русских словах шипящие и аффрикаты встречаются в двух позициях: на суффиксальном стыке или в начале корня.
На суффиксальном стыке доказать не-морфо- нологичность и не-фонематичность шипящих и аффрикат проще: они регулярно появляются перед гласными переднего ряда, включая {Ь} «е-беглое».
Например, нога - ножек (ножка), рука - ручек (ручка), ухо - ушек (ушко).
В данных случаях звуки /ж ч ш/ выступают как аллофоны фонем {Г К Х}. Аналогично - друг / дру- жен-дружить, рука /рученька-вручить, пух - пушистый, распушить.
Звук /ш:'/, передаваемый на письме буквой Щ, и морфонема {Щ}, выделяемая И. Б. Иткиным, никогда не бывает фоном, а значит - и аллофоном.
/Щ/ представляет либо 2 фонемы, выступая в качестве бифона13 Щск: воск - вощить, либо в качестве трифона Щсти: простить - прощать.
Звуки /ж ч ш/ также могут выступать в качестве бифонов, трифонов и даже квадрофонов: например, квадрофон Чдскй в слове чан < др.-русс. тщанъ < дъ- щанъ (см. доска) {дъск=йАн_ъ} [4, т. IV, с. 314; 13, т. 2, с. 374]14. Нельзя игнорировать и двойственность этой основы в славянских языках: чеш. диал. kohаt `коготь', в.-луж. kocht `ость, костёр, сорняк', н.-луж. kogot 'костерь (у хлебов)`, и русских народных говорах: коготы мн. `приспособление для подъема в гору' ( новг ). «Дублетное *kogbtb / kogъtь, очевидно, продолжает более древнюю основу на согласный *kogьt-» [5, вып. 10, с. 109-110]. Ср. аналогичную пару тётя, но тётка, тётушка - из более древней формы *teta [6, с. 86]. В слове общий, иллюстрирующем у И. Б. Иткина морфонему {щ}, /ш:'/, тоже бифон, но из южнославянской подсистемы - Щтй: общий < *оЬьі|(|ь) «Прилагательное с суф. -tjo от предлога /приставки obb-, первонач. `со всех сторон, круглый'» [5, вып. 31, с. 167]. Исчерпывающее описание полифонов и гиперфонем, относящихся к периферии фонемной системы русского языка, представляет отдельную задачу, здесь не решаемую.
Аффриката /ц/ на суффиксальном (и даже флективном) стыке может выступать как аллофон фонемы {К}: лик_ъ - лицо - лич=ик_о; стар=ик_ъ - стар= иц_а, умн=ик_ъ -умн=иц_а. Первоначально чередование /к||ц/ было фонетическим: перед /ъ/ и /ы/ третья палатализация не происходила, но затем это чередование было «морфологизировано»: /к-к'/ стало передавать значение маскулинности, а /ц/ - значение фемининности. При этом собственная - компрессивная - функция суффикса {=ик} осталась неизменной.
Аллофоном фонемы {К} является /ц/ и в словах малёк-малец, ларёк-ларец, волчок-волчец и др.
Доказательство аллофоничности или полифонич- ности шипящих в начале корня связано не столько с теоретическими, сколько с психологическими трудностями: необходимо преодоление давления традиции, а для этого - обсуждение освященных ею теоретических представлений.
И. А. Бодуэн де Куртенэ писал, что чередования могут иметь чисто фонетические причины (сегментные или акцентные), затем они могут претерпевать морфологизацию (использоваться для маркирования грамматических значений) и семасиологизацию (использоваться для различения лексических значений) [1, т. II, с. 373, 375].
Традиционно в фонологии принято очень трепетно относиться к причинам фонетическим, а морфологические и семасиологические выносить вон - в морфонологию, морфологию, а то и в этимологию.
Между тем вся индоевропеистика XIX в. строилась на исследовании чередований в корнях - самых древних морфемах, из которых состоит слово. Именно поэтому фонетике предшествовала лексика, задача которой была чисто прикладная: выделить корни и дать сравнительно-историческому языкознанию материал для исследования фонетики, а именно для исследования чередования в корнях. Это представление живет и сейчас в логике учебных программ для студентов-филологов: знакомство с языком начинается с лексики, затем следуют фонетика, морфология и синтаксис.
В 1960-е гг. учение об уровнях языка и их иерархии сильно поколебало эту логику: все же речь состоит из синтаксических единиц, синтаксические единицы (фразы, обобщаемые в предложения) - из лексических (словоформ, обобщаемых в лексемы), лексические - из морфемных (морфов, обобщаемых в морфемы), а морфы - из фонетических (фонов, обобщаемых в фонемы). Но традиция устояла: изучение языка по-прежнему строится не по законам педагогики и методики: от простого (фонетики) к сложному (синтаксису), а по логике индоевропеистики XIX в.: от лексики (сложного) к фонетике (простому).
Первичным и основным способом передачи лексических значений являются корневые морфемы. Это одновременно и самые древнейшие морфемы слова, поэтому лингвисты XIX в. анализировали именно их. Традиционно чередование звуков в корне (особенно - в инициали) принято считать результатом семаси- ологизации-лексикализации и на этом основании считать аллофоны представителями разных фонем. При этом принципиальное различие между омонимией и полисемией размывается и (с легкой руки Ш. Балли, поддержанного В. В. Виноградовым) говорится об омонимии, возникающей в результате «распада» полисемии. Омонимия - случайность, казус, аномалия, а полисемия - закономерность, норма, определяемая устройством лексико-семантической системы. Говорить, что закономерность приводит к случайности, а норма - к аномалии как-то странно, а вот говорить, что полисемия приводит к омонимии - почему-то считается нормальным. Единственное известное нам аргументированное возражение против этого абсурда принадлежит В. И. Абаеву [14].
Полностью разделяя позицию В. И. Абаева, считаем необходимым и на низшем - фонетическом - уровне языка учитывать интересы лексики.
Во-первых, это делает сам язык: когда интересы фонетики приходят в противоречие с интересами лексики, побеждают и соблюдаются интересы лексики. Например, вязать в непрошедшем времени имеет формы: вяжу, вяжет, вяжут, соответственно глагол ткать должен бы иметь формы: *тчу, *тчёт, *тчут. Но это бы приводило к нежелательной омонимии: *тчу = чу!, *тчёт = чёт / щёт (счет). Во избежание этого осуществляется морфологическое выравнивание по формам прошедшего времени: ткал, ткала, ткали > тку, ткёт, ткут. Соответственно и формы повелительного наклонения не *чи-чите!/*- щи-щите!, а тки-тките!