И.С. Тургенев - переводчик У. Шекспира
И.О. Волков
Статья посвящена важному аспекту проблемы восприятия И.С. Тургеневым открытий У. Шекспира. Впервые ставится и решается вопрос переводческой рецепции английского драматурга в контексте тургеневского творчества. Предметом исследования оказываются небольшие стихотворные отрывки из трагедий Шекспира («Король Лир», «Гамлет», «Макбет»), которые Тургенев перевёл и поместил в рамки собственной художественно-критической (и эпистолярной) прозы. В качестве главных особенностей переводческих опытов Тургенева определяются эстетика жанрового синтеза, лирико-философское и нравственно-психологическое обобщение.
Ключевые слова: И.С. Тургенев, У. Шекспир, перевод, «Король Лир», «Гамлет», «Макбет».
IVAN TURGENEV AS A TRANSLATOR OF WILLIAM SHAKESPEARE
Ivan O. Volkov, Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation)
Keywords: I.S. Turgenev, W. Shakespeare, translation, King Lear, Hamlet, Macbeth.
The article discusses an important problem of the perception of William Shakespeare's works translated by Ivan Turgenev. For the first time, the author raises and resolves the issue of translation reception of the English playwright in the context of Turgenev's creative work. The study researches small poetic fragments from Shakespeare's tragedies which Turgenev translated to insert them in his own artistic-critical (and epistolary) prose.
Throughout Turgenev's live, he made several short and independent versifications of Shakespeare's Hamlet, The Tragedy of Macbeth and King Lear. The last one is the most complete translation. Turgenev inserts a fragment from Act 7 Scene 6 into his article about S.T. Aksakov's “Notes of a Hunter of Orenburg Province” (1853).
Turgenev turns to the tragic episode on the sea cliff, particularly to the cliffed coast panorama Edgar described. He translates this scene in prose, saving the graphic form of a poetic verse. The Russian text almost copies the lexical and syntactic structure of the English original. Turgenev carefully selects the Russian equivalents; however, he also inserts some changes which make the Russian version more lyrical. One of the ways to reflect Shakespeare's text clearly is to insert significant marks of the literary tradition to the Russian version. In Turgenev's work, details from Shakespeare's artistic system become the important marks of the Russian (or wider - the world) verbal culture. The bright peculiarity of Turgenev's translation is “epic equivalence”: with the help of the aesthetics of the ordinary, the writer renders the immensity of Shakespeare's character.
Turgenev's translations of two verses from Hamlet are equally representative (Act III Scene 1: the ending of the monologue “To Be, or Not to Be”). The writer aspires to render the mightiness and universalism of the Prince of Denmark character implicated in his dramatic nature. By translating in prose the famous monologue of Macbeth (Act V Scene 5), which represents a double metaphor of life, Turgenev intensifies its lyrical and philosophical sounding.
Based on the analysis of separate fragments translated by Turgenev, the author of the article tries to discover Turgenev's trace in the prosaic versification of the tragedy Hamlet, which was poetically translated by N.Kh. Ketcher (1873). The author also discusses the possible influence of Turgenev on the translation principles and individual ideas of A.A. Fet and A.V. Druzhinin.
The aesthetics of genre synthesis becomes the principal feature of Turgenev's translations. Lyrical philosophical and moral psychological generalization is also significant in the Russian writer's works.
Основная часть
Опыт художественного перевода составил особую грань активной творческой деятельности И.С. Тургенева. Писатель как переводил на русский язык произведения западноевропейской словесности (Дж. Байрон, И.-В. Гете, А. Мюссе, Г. Флобер и др.), так и сочинения российских авторов (А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, М.Ю. Лермонтов) делал доступными для зарубежного читателя в собственном переложении. Эта последняя категория переводов наиболее объемна и наименее изучена (как и вообще проблема «Тургенев - переводчик», см. подробней: [1, 2]).
Первое известное обращение Тургенева к искусству художественного переложения произошло в годы пребывания в университете Санкт- Петербурга (1833-1836). Особенно знаменательны имена, избранные для перевода. В известном письме к А.В. Никитенко (от 7 апреля 1837 г.) писатель сообщает, что прошлый год «был посвящен переводу - Шекспирова “Отелло” (который я не кончил - только до половины 2-го акта), “Короля Лира” (с большими пропусками) и “Манфреда”» [3. Т. 1. С. 133]. Здесь же Тургенев признается, что эти опыты были им уничтожены, поскольку «казались слишком дурны» [Там же] в сравнении с предшествующими вариантами (М.П. Вронченко, И.И. Панаев). Важно, что о своих переводах писатель говорит не обособленно, а в общем контексте художественного творчества, перечисляя также поэму «Повесть старика» и отдельные стихотворения.
Спустя десять лет Тургенев вновь обращается к творчеству Байрона, переводя его стихотворение «Darkness» («Тьма»). Цельных же и самостоятельных (для журнальной публикации или отдельного издания) переводов из Шекспира он никогда не создавал. Факт такой сознательной установки «неперевода», касающейся автора, чье творчество Тургенев признавал вершиной драматического искусства, более чем примечателен. Это «исключение» Шекспира из парадигмы авторского перевода выделяется также и на фоне активного обращения писателя, например, к поэзии Гете («Эгмонт», «Фауст», «Римские элегии»). Поэтому он делает перевод нескольких небольших отрывков из произведений Шекспира, но не обособленно, а в рамках собственного художественно-критического (и эпистолярного) творчества. Тургеневский перевод стихотворения «Darkness» был опубликован в «Петербургском сборнике» в 1846 г. под названием «Тьма (Из Байрона)». Подробней об этом переводе см.: [4].
О Фете - переводчике Шекспира см. подробней в статье А.В. Ачкасова: [7].
Однако отказаться совсем от стремления и возможности дать свою интерпретацию английского стиха знаменитого поэта Англии Тургенев как «ярый шекспирианец» («eifriger Shakespearianer»), безусловно, не мог.
Поэтика шекспировского слога была изучена русским писателем досконально. Еще в конце 1830-х гг. с помощью «дара Т.Н. Грановского» (лейпцигское издание пьес и поэм 1833 г.) Тургенев внимательно погрузился в стихию языка и стиля английского драматурга. На протяжении всей жизни он не только следил за вновь выходящими произведениями Шекспира на русском языке, но также оказывал помощь современным литераторам в источниковедческих поисках, редактировании целых переводов и собственно переводе отдельных шекспировских фрагментов.
В 1840-1850-е гг. эстетика и поэтика художественного перевода у Тургенева во многом базируются на принципах, выработанных
В.А. Жуковским. Прямо свои взгляды он излагает в двух статья о переводах Ф.Б. Мюллера (1843) и М.П. Вронченко (1845). Писатель дважды упоминает имя знаменитого русского поэта в качестве эталонного переводчика и рядом говорит о способности «поэтически воспроизводить впечатления, производимые» оригиналом и его автором [5. Т. 1. С. 228]. Такая точка зрения точно согласуется с установкой Жуковского на «целостную поэтическую реконструкцию» первоисточника [6. С. 73]. В своих критических разборах Тургенев нередко делает упор на необходимость гармонического соответствия между лексическим эквивалентом и наполнением конкретного художественного образа (т.е. характером).
Особенно показательна редакторская работа Тургенева над переводами «Антония и Клеопатры» и «Юлия Цезаря» А.А. Фета1. Именно Тургенев посвятил Фета в мир Шекспира, когда в письме к нему (от 9 января 1858 г.), хваля перевод из Беранже, писал:
«...благословляю Вас на борьбу гораздо труднейшую - а именно с Шекспиром» [3. Т. 3. С. 287]. Не случайно имя Шекспира и далее не единожды возникает в его посланиях к поэту, причем происходит это в непосредственной связи с особенностями взгляда последнего на природу творческого дара великого англичанина. Тургенев критикует Фета за отнесение Шекспира к стихийным, бессознательным творцам. Так, 22 октября 1860 г. он пишет ему: «Пора перестать хвалить Шекспира за то, что он - мол, дурак; это такой же вздор, как утверждать, что российский крестьянин между двумя рыготинами сказал, как бы во сне, последнее слово цивилизации...» [Там же. Т. 6. С. 164].
Сложно говорить об объеме того влияния, которому подвергся фетовский перевод Шекспира под рукой Тургенева, однако из писем последнего ясно, что производимая писателем правка была связана с самой поэтической формой: «...чудовищные стихи мы постарались выкурить; труд был немалый - однако, кажется, он увенчался успехом» [Там же. Т. 3. С. 334]. Перевод Фета в итоге оказался предельно близок к оригиналу и отразил стремление его автора к точной передаче ритмико-интонационного рисунка драматического произведения. Вероятно, такая установка на близость первоисточнику была обретена не без значительного участия Тургенева. По словам М.П.
Алексеева, писатель создал целую школу «переводчиков с русского языка во французской литературе», чем «обеспечил появление в печати переводов тонких, удачных, максимально приближенных к оригиналу» [8. С. 290].
Именно чрезвычайной близостью к английскому тексту отмечены те переводы из Шекспира, которые были созданы Тургеневым. Первый из них представляет фрагмент 6-й сцены IV действия трагедии «Король Лир». В 1853 г. в журнале «Современник» (№ 1) писатель поместил рецензию на книгу С.Т. Аксакова «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». Статья, которой предполагалось стать критическим обзором, оказывается эстетическим этюдом, где автор излагает некоторые принципы своей художественной системы. В пространство этого текста входят многочисленные имена поэтов, писателей, философов, исторических деятелей, а также пейзажные зарисовки, которые в своей совокупности размывают узкие границы жанра рецензии.
Характеризуя талант Аксакова, Тургенев выделяет два типа (по способу описания природы) творческих натур - склонность к частностям (детализация) и предпочтение больших линий (объемность). Для иллюстрации последнего типа (к которому был отнесен и автор «Записок...») писатель приводит в пример «знаменитое место в “Короле Лире”, где Эдгар описывает слепому Глостеру крутой морской берег, который будто падает отвесно у самых его ног» [9. С. 42].
Подойдите, сэр... Вот то место. Остановитесь. Как страшно!
Как кружится голова! так низко ронять свои взоры...
Галки и вороны, которые вьются там в воздухе на средине расстояния,
Кажутся едва ли так велики, как мухи. На полпути вниз
Висит человек, собирающий морские травы... ужасное ремесло!
Он мне кажется не больше своей головы.
Рыбаки, которые ходят по прибережью,
Точно мыши; а тот высокий корабль на якоре
Уменьшился до размера своей лодки; его лодка - плавающая точка,
Как бы слишком малая для зрения... Шумный прибой,
Который кипит и ропщет на бесчисленных каменьях, -
Здесь его не слышно... слишком высоко.
Я больше глядеть не стану [Там же].
Come on, sir; here's the place; stand still. How fearful
And dizzy 'tis, to cast one's eyes so low!
The crows, and choughs, that wing the midway air,
Show scarce so gross as beetles: Half way down
Hangs one that gathers samphire: dreadful trade!
Methinks, he seems no bigger than his head:
The fishermen, that walk upon the beach,
Appear like mice; and yond tall anchoring bark,
Diminish'd to her cock; her cock, a buoy
Almost too small for sight: the murmuring surge,
That on the unnumber'd idle pebbles chafes,
Cannot be heard so high: I'll look no more.
С одной стороны, появление шекспировского текста в статье обеспечено логикой всего рассуждения, которая делает его неотъемлемой частью общего целого. С другой, - это самостоятельный отрывок, сознательно выбранный автором и целенаправленно переведённый им на русский язык именно в таком объеме.
Своим переводом из Шекспира Тургенев воспроизводит «ощущение высоты», заключенное в эпическую манеру изображения. Рядом с описанием Эдгара писатель не случайно упоминает Гомера и Пушкина: первый символизирует свежесть и силу впечатления («в их [древних греков] счастливых устах поэзия впервые заговорила звучным и сладким языком о человеке и природе») [9. С. 42], а последний - совершенство в простоте и естественности («.. .отношения этого, по духу своему действительно древнего, поэта к природе так же просты, естественны, как у древних, и, при всей смелости поэтических образов, совершенно здравы») [Там же. С. 42-43].
По мнению Е.Г. Новиковой, выбор «чисто описательного отрывка» из драматического произведения подчинен способу собственно тургеневского восприятия трагедии Шекспира «сквозь призму эпического» [10. С. 171-172]. Однако такая трактовка отзывается некоторой односторонностью, поскольку уместней было бы говорить об эстетическом синтезе Шекспира, который чутко уловил и усвоил Тургенев.
Фрагмент сцены с Эдгаром и Глостером в поле близ Дувра является прямым продолжением и развитием обстоятельств, изложенных в начале IV акта. Ослепленный Корнуэлом Глостер вместе с физическими муками испытал и сокрушительное душевное страдание: он узнал о том, что Эдмунд на самом деле его предал, и одновременно понял, что обвиненный в неверности Эдгар всегда был ему честным сыном. Семейная драма, нечеловеческая жестокость Корнуэла, злоключения Лира - все это обозначает катастрофу индивидуального существования, которая для героя должна завершиться смертью - он решает сброситься с крутого утеса (скалы). Провожатым Глостера по дороге к собственной гибели Шекспир делает именно его сына Эдгара, который переодет в нищего безумца Тома. И это становится еще одним остро драматическим моментом глубокого страдания, но уже для сына Глостера. Эдгар решает спасти отца, имитируя страшное падение. Картина, открывающаяся его глазам с высоты утеса, ирреальна, однако ее воссоздание подробно, объемно и достоверно.
Во время написания статьи писатель, по собственному признанию, находился в родовом имении Спасское. Вероятно, для перевода в качестве оригинального текста Шекспира он использовал однотомное собрание «The plays and poems of William Shakespeare» [11], бывшее в его библиотеке. Автографы рецензии неизвестны, вследствие чего невозможно восстановить ход работы писателя над переводом. В то же время окончательная форма отрывка чрезвычайно содержательна.
Трагедия «Король Лир» исполнена в стихотворной форме и ритмически организована (в большей части) по схеме пятистопного ямба. Рифма в тексте - явление достаточно редкое, что вообще характерно для поэтики Шекспира: в его драмах «рифмованное двустишие» обычно используется в завершении сцены [13. С. 187]. В выбранном Тургеневым отрывке ямб периодически сбивается на пиррихий и спондей («Appear like mice; and yond tall anchoring bark»), что, конечно, служит ярким средством выразительности - передача эмоционального напряжения, которое испытывает смотрящий в пропасть герой. Наблюдается в тексте и перестановка ударений (ритмическая инверсия), в результате которой ямб сменяется хореем («And dizzy 'tis, to cast one's eyes so low!»).