Признак болезни, вводимый Тургеневым в шекспировский текст (в пределах всего лишь двух строк), отражает авторский взгляд на трагическую природу принца Датского. Называя в качестве основополагающей черты характера Гамлета эгоизм («центростремитель- ность»), писатель одновременно указывает на его дуальную природу. Сосредоточенность героя на своем «Я», по Тургеневу, имеет сложное содержание, но именно заключенное в эгоизме противоречие обнаруживает глубину страданий Гамлета. «Болезненность души», т. е. тягостная печаль от самосознания («.но всякое самосознание есть сила») [26. С. 243] и сознания несовершенства человеческого мира, становится сущностным определением грандиозного шекспировского образа. Именно на этом делает акцент писатель, когда по-своему осмысляет один стих из того знаменитого монолога, что явился предельным выразителем идеи сомнения.
В начале 1860-х гг. Тургенев работает над лирико-философской повестью «Довольно». Это произведение, глубоко проникнутое пессимистическим настроением, в XIII, XIV и XVIII главах пронизано ссылками и аллюзиями на произведения шекспировского творчества. Писателем использованы здесь главные образы четырех трагедий: «Макбет», «Король Лир», «Ричард III» и «Гамлет». Их привлечение служит одинаковой цели - ярко и емко проиллюстрировать авторскую мысль, единую в своем философском содержании и психологическом рисунке: «...о мгновенности, краткости человеческой жизни, обусловленной неизменным и слепым законом природы» [28. С. 32]. Однако характер использования текста Шекспира в каждом случае различен: Тургенев либо цитирует английский оригинал («Гамлет»), либо близко перефразирует его («Король Лир») и передает через описание («Ричард III»), либо приводит почти дословный перевод на русский язык («Макбет»). В последнем случае явлен яркий пример еще одной работы писателя по переложению Шекспира.
Тургенев переводит пятую сцену последнего акта, в которой Макбет со своим войском готовится оборонять замок от англичан и восставших шотландцев.
Пресытившийся собственными злодействами и ободренный пророчествами ведьм, он твердо уверен в своей победе. Когда Макбету сообщают о смерти жены, его размышления принимают мрачно философский характер, герой пускается в рассуждения о жизни и смерти. В этот момент он произносит известные слова, которые и привлекли внимание Тургенева:
Life's but a walking shadow; a poor player,
That struts and frets his hour upon the stage,
And then is heard no more: it is a tale
Told by an idiot, full of sound and fury,
Signifying nothing.
Наша жизнь - одна бродячая тень; жалкий актер, который рисуется и кичится какой-нибудь час на сцене, а там пропадает без вести; сказка, рассказанная безумцем, полная звуков и ярости и не имеющая никакого смысла [31. С. 344-345].
В двух сохранившихся черновых автографах «Довольно» перевода этого отрывка нет. Первый рукописный вариант повести небольшой, занимает всего три листа и обрывается на начале седьмой главы. Второй - полный черновой текст содержит все имеющиеся в окончательной редакции ссылки на Шекспира, автором введена даже последняя фраза из уст умирающего Гамлета: «The rest is silence» («Дальнейшее - молчанье») [30. F. 11v]. Однако то место, где должны быть слова Макбета, еще не освоено Тургеневым, хотя на полях он делает две заметки, одна из которых представляет вольное цитирование Б. Паскаля (сравнение с тростником) [Ibid. F. 7v]. Вероятно, вставка была сделана на этапе белового автографа.
Перевод Тургенева можно охарактеризовать как очень близкий к первоисточнику с точки зрения как лексического эквивалента, так и образного наполнения. В оригинале трагедии слова Макбета оформлены по законам шекспировского слога: пятистопный ямб (с ритмической инверсией и пиррихиями), нерифмованный стих. Тургенев на этот раз не сохраняет строфику английского текста и плотно встраивает отрывок в структуру собственной прозы, заключив его в кавычки. На источник своего цитирования писатель дважды указывает читателю: оговаривает его в тексте («Я привел стихи из Макбета...») и дает постраничную сноску с очень подробным описанием: «Макбет. Акт V-й, сцена 5-ая» [31. С. 345].
Передавая содержание шекспировского отрывка, Тургенев делает несколько смысловых вставок. Так, одиночное у Шекспира слово «life» («жизнь») он с помощью местоимения «наша» нагружает семантикой принадлежности, придавая целому фрагменту обобщённо- личный характер. Такая правка соответствует всей специфике размышлений лирического героя повести. Художник, чьи записки (вернее, отрывок из записок) представляет автор, строит свою исповедь в виде совокупности универсальных заключений (нравственно-философских выводов), объединенных одной темой. Показательно в этом смысле начало XIII главы: «Строго и безучастно ведет каждого из нас судьба.» [31. С. 344] - это форма личного обобщения (все и каждый в частности), которая устоялась с самого возникновения авторского замысла. Именно к этой особенности и подстраивается переведенная Тургеневым реплика Макбета.
Интересно употребление писателем глаголов «рисуется и кичится» с конкретным оценочным значением (неодобрение), которое присутствует и в оригинале, - «struts and frets» («ходит с важным видом / красуется и раздражается / волнуется»). В шекспировской метафоре Тургенев усиливает акцент на явление (на сцене) чего-то внешне яркого, бросающегося в глаза, но внутренне ненастоящего, неестественного. Негативную оценочность получает и сочетание «пропадает без вести» («is heard no more» - «не слышен больше»), которая реализуется в паре с предшествующими двумя глаголами. Наконец, значителен перевод слов «tale» («вымышленная история») и «idiot» («идиот») как «сказка» и «безумец» соответственно. Тургенев воспроизводит шекспировское впечатление абсурдности, которым наполнена человеческая жизнь: в высшей степени нереальный рассказ (включая элемент сознательного фантазирования), переданный устами человека, абсолютно оторванного от мира реальности.
При сравнении тургеневского перевода с предшествовавшими ему вариантами Н.Х. Кетчера (1842) и А.И. Кронеберга (1846) становится очевидно, что в словах Макбета писателем усилено их лирико-философское звучание. Так, Кетчер в своем прозаическом переводе использует слова, имеющие переносное значение и принадлежащие к разговорному и книжному стилям («комедиант», «про- беснуется», «провеличается», «неистовства») [32. С. 374]. Смешение разнородной лексики производит ярко экспрессивный эффект, в результате которого метафорическая мысль Макбета в своем афористическом выражении несколько теряется. Кетчер снижает ее трагическое содержание, которое было определено у Шекспира как самой ситуацией, так и умонастроением главного героя.
Наглядным примером того, как поэтическая сила подлинника и его образная структура теряются в прозаическом переложении Кетчера, может служить фрагмент внутренней речи Макбета (акт II, сцена 3):
Я тан Кавдора. Если добро - зачем же поддаюсь я внушению, страшный образ которого становит волосы дыбом, заставляет твердо-прикрепленное сердце мое стучать так неестественно в ребры? Действительные ужасы не так еще страшны, как ужасы воображения. Мысль, в которой убийство еще только фантазия, овладевает моей слабой человеческой природой до того, что все способности мои поглощаются предположениями, и для меня существует только то, что не существует еще [32. С. 310-311].
Словно откликаясь на яркое своеобразие кетчеровского перевода вообще и Шекспира в частности, Тургенев в начале 1850-х гг. пишет эпиграмму на его автора:
Вот еще светило мира!
И знаток шампанских вин, -
Перепер он нам Шекспира
На язык родных осин [5. Т. 12. С. 308].
Подобное, но на другом уровне можно обнаружить и в стихотворном переводе Кронеберга, который во многом перефразирует английский текст. Он делает его ритмическую структуру средством передачи резкого несогласия героя, недовольства и презрения к жизни. Служат этому и ироничный образ «фигляра на помосте», а также усиленная яркими определениями антитеза: «...богатая словами / И звоном фраз, но нищая значеньем!» [33. С. 368].
В результате тургеневский перевод небольших, но значимых слов Макбета оказывается исполнен в той задумчиво-меланхолической тональности, которой пронизана повесть «Довольно». Писатель через Шекспира усиливает впечатление пугающей бессмыслицы, необъятность которой ощущает главный герой. Способ воспроизведения Тургеневым этого отрывка дает дополнительное объяснение тому, почему он воспользовался именно макбетовским образом1 (причем на стадии завершения повести).
Помимо трех перечисленных отрывков к переводческой (из Шекспира) деятельности Тургенева справедливо можно отнести и несколько коротких словосочетаний, небольших фраз, которые встречаются как в других его произведениях, так и в обширном эпи- столярии (причем не только на русском языке). С помощью слов Макбета Тургенев в письме к Г. Джеймсу (от 7 августа 1874 г.) передает тягостные ощущения от приближающейся старости: «I am falling in the “sere, the yellow leaf”...» («Я вступаю в пору “засухи, желтого листа”.») [3. Т. 13. С. 145].
См., например, неточное цитирование слов Юлия Цезаря из одноименной трагедии: «Le danger et moi, nous sommes deux lions nes le meme jour et dans la meme litiere: mais moi je suis l'aine et le plus terrible des deux» («Опасность и я, - мы два льва, рожденные в одни день и в одном логове; но я старший и сильнейший из нас двоих») [3. Т. 4. С. 34].
Их отдельное подробное рассмотрение не вносит существенных корректив в выстроенную картину переводческой рефлексии автора. Цитируемый Тургеневым текст Шекспира (как в переводе, так и в подлиннике) во всех случаях неизменно становится достоянием его мировоззрения, органично входит в формальное и эмоционально-психологическое содержание собственного слова.
Кроме того, в конце 1869 - начале 1870 г. Тургенев, возможно, перевел стихотворные фрагменты из двух пьес Шекспира - «Гамлет» и «Двенадцатая ночь». С просьбой об их переводе к писателю обратился Кетчер, который в это время готовил новое (перевыпуск и продолжение) издание шекспировских произведений («Драматические сочинения Шекспира», 1862-1879) на русском языке. Так, в «Гамлете» стихами переведены песни героев (Офелия, 1-й могильщик) и некоторые случаи декламации (представление «Мышеловки»). Практически во всех указанных моментах стихотворный текст оказывается трудночитаем, поскольку имеет сбивчивый слог и изобилует архаичной лексикой. Однако есть и небольшие исключения, к которым, например, можно отнести вполне ясное и стройное послание Гамлета к Офелии (в письме, что читает Полоний):
Сомневайся, что блестит огонь в звездах,
Сомневайся в том, что ходит солнце в небесах,
Сомневайся в правде истины самой,
Не сомневайся в том лишь, что любима мной [34].
Небезынтересно сравнить эти строки с одной шекспировской цитатой из письма Тургенева к М.А. Милютиной (от 2 марта 1868 г.): «Сомневайся в солнце, в боге, но в любви моей не сомневайся!» [3. Т. 8. С. 132]. Это те же слова Гамлета (II акт, сцена 2), только переданы они прозой и в значительном сокращении. Необходимо отметить явное лексическое пересечение между двумя переводами: в обоих фрагментах шекспировская антитеза воплощена одним и тем же словом - «(не) сомневайся». Примечательно, что такой вариант перевода не избирает ни М.П. Вронченко, ни А.И. Кронеберг - английское «Doubt» они передают обратным сочетанием «не верь» [27. С. 74; 35. С. 55]. Лишь Н.А. Полевой (1837) использует более близкую форму «сомневайся - отбрось сомненье» [36. С. 68]. Важно также указать и на то, что ритмическая интенция тургеневских слов в некотором смысле оказывается родственна стихотворному переводу Кетчера.
Цитата из «Гамлета» в письме к Милютиной возникла у Тургенева спонтанно. Он приводит эквивалент шекспировскому тексту по памяти и при этом считает, что заимствует его из реплики Ромео («Кажется, Ромео говорит у Шекспира...») [3. Т. 8. С. 132]. Однако даже эта случайность отзывается закономерностью и, можно предположить, находит свое вероятное продолжение в издательском предприятии Кетчера. Интересно, что эти же слова Тургенев в измененной, но близкой форме включил еще в текст поэмы «Андрей» (1846) и дал в скобках прямое указание на Шекспира:
Нужно ль объясненье
Того, что несомненней и ясней
(Смотри Шекспира) солнечных лучей? [5. Т. 1. С. 131]
Выводы
Таким образом, анализ небольших фрагментов из реплик центральных трагических фигур Шекспира, которые Тургенев перевел лирической прозой, вносит значимый вклад в раскрытие его собственного восприятия открытий британского драматурга. В первую очередь это касается эстетики жанрового синтеза, лирико-философского и нравственно-психологического обобщения. Явное отличие тургеневской манеры от подходов современных ему переводчиков говорит об исключительном своеобразии писателя в способе восприятия эстетики Шекспира. В то же время можно утверждать и о некотором влиянии Тургенева на метод художественной интерпретации своих современников (А.В. Дружинин, А.А. Фет).
тургенев шекспир переводческий стихотворный
Литература
1. Жекулин Н.Г. Тургенев - переводчик: вопросы теории и практики // И.С. Тургенев. Новые исследования и материалы. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2009. Вып. I. С. 48-94.
2. Лукина В.А. Тургенев - редактор и переводчик: Об участии писателя в редактировании переводов собственных произведений (На примере митавского собрания сочинений) // И.С. Тургенев. Новые исследования и материалы. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2016. Вып. IV. С. 166-202.
3. Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 18 т. М.: Наука, 1982-...
4. Сухарев С.Л. Стихотворение Байрона «Darkness» в русских переводах // Великий романтик. Байрон и мировая литература. М.: Наука, 1991. С. 221-236.
5. Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения: В 12 т. М.: Наука, 1978-1986.
6. КиселевВ.С., Янушкевич А.С. Эстетические принципы и поэтика перевода «Одиссеи» В.А. Жуковского // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2010. № 2 (10). C. 68-80.
7. Ачкасов А.В. Шекспир в переводах А.А. Фета // Русская литература. 2003. № 3. С. 97-114.
8. АлексеевМ.П. Русская литература и ее мировое значение. Л.: Наука, 1986. 410 с.