Начинается отрывок с парцеллированной конструкции, призванной передать волнение и напряжение человека, которому открывается вид с крутого берега. Использование анжамбемана уже в первом стихе придает изначальную порывистость речи Эдгара и одновременно сообщает ей протяженность. Интонационный слитный переход с одного стиха на другой нарушает ритм, но выделяет «пугающее и головокружительное» впечатление героя («How fearful / And dizzy 'tis...»). Этот прием Шекспир повторяет при переходе с четвертого на пятый стих, акцентируя внимание на человеке, собирающем самфир («one that gathers samphire»). Усиливает этот акцент и завершающее строку восклицание (как и в предыдущем случае).
Взгляд Эдгара продвигается постепенно от ближних предметов (птицы) к дальним (галька и море). В своем перечислении он часто использует сравнение («as beetles»), которое во второй части фрагмента нагружено обратной градацией (стих 8-9). Перечислительный характер описания поддерживается синтаксисом: с середины и до самого конца отрывка речь героя ни разу не прерывается, ни один стих не заканчивается точкой. Это позволяет создать эпическую картину, напоминающую список кораблей, принявших участие в походе на Трою (поэма Гомера «Илиада»).
Тургенев переводит сцену на «крутом морском берегу» прозой, сохраняя графическое оформление в виде стихотворного столбца. Прозаическое переложение, вероятно, обусловлено стремлением писателя во всей полноте и достоверности передать описываемую (воображаемую) словами Эдгара картину. Однако, несмотря на то, что содержательная сторона текста в этом случае оказалась для Тургенева в существенном преимуществе, он в то же время тщательно работает и над внешней структурой отрывка.
Жертвуя ритмико-интонационным рисунком, писатель соблюдает точность в передаче количества шекспировских строк. Он не сокращает и не увеличивает их, но строит русский текст в практически точной лексической и синтаксической параллели с английским. Так, в первых стихах отрывка писатель не только сохраняет парцеллированную структуру стихотворных строк, но усиливает ее, заменяя срединные знаки пунктуации на конечные, и продляет до конца второго стиха. Это позволяет передать динамику вступления-обращения в речи Эдгара.
Важно, что динамичное движение всего описания часто наталкивается у Тургенева на паузы, которые обозначены через многоточие, хотя у Шекспира этот знак не встречается ни разу. В первых трех случаях пауза следует за восклицанием или же предшествует ему - таким образом автор передает волнующее впечатление от взгляда в пропасть. В двух других отражена задумчивость героя, его речь останавливается при мысли о том, какая метаморфоза происходит на высоте: большое становится мизерным, шумное - беззвучным. Панорама скалистого обрыва в переводе Тургенева через деление целого на ряд отрывков получает усиление драматического акцента, в эпическую природу шекспировского описания встраивается свойственный эстетике писателя лирико-философский компонент.
Работая при переводе над собственно лексической стороной отрывка, Тургенев очень внимательно подбирает русский эквивалент английскому первоисточнику. Показательна его рефлексия над переводом, оформленная в виде примечания. Писатель помечает звёздочкой конец третьего стиха («.. .в воздухе на середине расстояния») и объясняет в постраничной сноске: «*...that wing the midway air... Непереводимо» [9. С. 42]. Это указание подтверждает его сознательную установку на точное переложение отрывка. Обозначенное им в качестве непереводимого сочетание слов можно буквально передать как «.чьи крылья на полпути в воздухе». Шекспир здесь намекает на чрезвычайную высоту утеса, где стоят Эдгар и Глостер, которая превосходит даже расстояние птичьего полета. Возникшую сложность Тургенев легко и верно разрешает, распространяя сочетание поэтическим глаголом «виться».
Перевод Тургенева вообще исполнен поэтичности, которая ощущается даже несмотря на отсутствие внешней и внутренней стихотворной формы. Точно следуя за шекспировским текстом, писатель в то же время допускает несколько замен, которые придают лиризм русскому звучанию. Так, «cast one's eyes» он переводит как «ронять взоры», «bark» - «корабль», «chafes» - «кипит и ропщет». Примечательно в этом ключе также использование парафразы: «samphire» - «морские травы»; «buy» - «плавающая точка». Во всей этой стилистической работе ясно угадывается след раннего поэтического творчества Тургенева.
При переложении отрывка из «Короля Лира» писатель старается не только достоверно передать первоисточник, но также сделать свой перевод понятным и доступным. Одним из способов ясного отображения шекспировского текста становится внесение в его русский вариант явных примет литературной традиции. Речь здесь не только о подборе поэтизмов в качестве эквивалентных слов (например, сочетание «кипит и ропщет», относящееся к морской стихии, очевидным образом связано с поэтикой творчества В.А. Жуковского «Море» и А.С. Пушкина «К морю»). Важными маркерами русской (шире - мировой) словесной культуры Тургенев делает детали в системе шекспировских сравнений.
В описании Эдгара все обозримые с высоты существа уподобляются предметам малого порядка, среди таковых герой называет птиц, которые напоминают ему насекомых: «The crows, and choughs <...> as beetles». Если приводить дословное соответствие, то это будут «вороны и клушицы», кажущиеся маленькими, как «жуки». В этом ряду Тургенев эквивалентно переводит только слово «crows» - «вороны», а остальные два в его переложении получают другую номинацию. Птица клушица, одним из характерных ареалов обитания которой является и Британия (морские скалы и обрывы)1, заменяется писателем на родственную, но все же привычную для русского ландшафта галку, а общее обозначение «жуки» уточняется более конкретным и знакомым «мухи».
В первом случае замена неизвестного русскому читателю названия совершенно определенно служит достижению смысловой ясности. Вероятно, к такому переводу писателя подтолкнуло определение, предлагаемое в современных ему двуязычных словарях. Точное значение слова «chough» Тургенев получил из словаря Н. Уэбстера, двухтомное издание которого имел в своей библиотеке. Вместе с толкованием там было указано и на то, что клушица «обитает на западе Англии» [14].
К примеру, в англо-немецком словаре Я. Кальтшмидта, которым пользовался Тургенев при чтении и переводе сочинений Ч. Диккенса, слово «chough» определено как «die gemeine oder graue Dohle» («обыкновенная или серая галка») [15. С. 109].
Однако интересно, что птица галка в сознании писателя имела свою характеристику. Так, много позже, в романе «Отцы и дети» (1862), Тургенев устами Базарова назовет ее «самой почтенной, семейной птицей» и сравнит с ней обретшего счастье Аркадия [5. Т. 7. С. 170, 178].
Во втором же случае изменение получает более сложный и распространенный характер, поскольку ведет за собой текст гомеровских сравнений и гоголевских описаний. Муха в литературном пространстве получила широкое образное воплощение, связанное как с метафорой малости и назойливости, так и с совершенно индивидуальным (самостоятельным) и нередко символичным обозначением1 [16].
Использование Тургеневым именно этого названия объясняется не только желанием сделать шекспировский текст более близким для русского читателя. Здесь также высвечивается специфика собственно авторского восприятия творчества английского драматурга. Присутствие «мух», а также и «галок» в тургеневском переводе тесно связано с включением эстетики Шекспира в пространство национального мира , в котором одной из главных категорий для Тургенева является обыкновенное . Ср. отрывок из повести «Переписка» (1856) «Случалось ли вам спасти муху от паука? Случалось? Помните, вы посадили ее на солнце; крылья, ножки у ней слеплены, склеены... Как она неловко движется, как неловко старается обчиститься!.. После долгих усилий она кое-как оправляется, ползет, пытается расправить крылья... но не гулять уж ей по- прежнему, не жужжать беззаботно на солнце, то влетая через раскрытое окно в прохладную комнату, то опять свободно выносясь на горячий воздух... Она по крайней мере не по своей воле попала в грозные сети... а я!» [5. Т. 5. С. 24].
Кроме того, в системе шекспировских сравнений этот акцент на обыкновенное не случайно соединяется с героическим смыслом поэмы Гомера. Интересно в этом контексте размышление Н.В. Гоголя в статье «Несколько слов о Пушкине» (1835): «...чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим совершенная истина» [19. С. 54]. Словно как мух неисчетных рои собираясь густые
В сельской пастушеской куще, по ней беспрестанно кружатся В вешние дни, как млеко изобильно струится в сосуды, - Так неисчетны противу троян браноносцы данаи В поле стояли и, боем дыша, истребить их горели» [20. С. 29].
Спустя почти два года после появления критической статьи Тургенева с отрывком из Шекспира А.В. Дружинин принимается за целостный перевод «Короля Лира». В декабре 1855 г. он прочитал близкому кругу людей первые сцены из трагедии. Среди слушателей дружининской работы был и Тургенев, за которым уже тогда вполне утвердилась слава первого знатока английской драмы XVI-XVII вв. В какой мере писатель повлиял на ход и способ этого перевода «Короля Лира», без достоверных сведений утверждать сложно. Но в начале пути мнение именно Тургенева - «человека, хорошо знакомого с Шакеспером» [21. С. 365], было решающим, причем по признанию самого Дружинина. После полученного от Тургенева при личной встрече положительного отзыва он решил для себя окончательно: «.. .перевод “Лира” будет продолжаться с усердием» [Там же].
Новый перевод был опубликован в журнале «Современник» (№ 12) в 1856 г. и представил собой наиболее полный и точный на тот момент русский текст «Короля Лира»1. Появление трагедии Тургенев принял с большим воодушевлением и выразил в письме к переводчику свое одобрение, особенно отметив вступительную статью и обрисованный в ней образ Кента - «великого верноподданного» [3. Т. 3. С. 187].
В предисловии к переводу Дружинин дважды обратился к сцене с Глостером и Эдмундом на «доверском утесе». Говоря об особом «поэтическом величии» [24. С. 213] в описании этого эпизода, он неслучайно вспоминает имя Гомера. Вероятно, не без влияния Тургенева Дружинин приходит к пониманию синтеза драмы и эпоса у Шекспира, находя в конкретном изображении судьбы Глостера, переходящего «все ступени человеческих бедствий» [Там же], момент эпического осмысления.
Сам перевод отрывка, как и всей трагедии, выполнен Дружининым в соответствии с последовательной установкой на упрощение «эвфуистичности», т. е. на сглаживание «образного метафорического стиля Шекспира» [25. С. 154]. Он передает его нерифмованным шестистопным ямбом с усечением последней стопы и пиррихием. Кроме того, переводчик удлинил реплику Эдгара на один стих. Встраивая шекспировский слог в русскую метрическую систему, Дружинин облегчает инверсию и, соответственно, упрощает синтаксис. Однако он не устраняет парцелляции в начале стиха, делая ее, как и Тургенев, более явной, а также сохраняет и анжамбеман. С лексической стороны характерно стремление заменить определения субстантивами, в результате чего в тексте появляются отсутствующие в оригинале слова: «утес», «бездна», «обрыв», «дно». Они усиливают акцент на эмоциональность впечатления от пугающей высоты. А «crows and choughs», возможно, по примеру Тургенева переведены как «вороны» и «галки». В то же время Дружинин точно передаёт значение тех существительных, что Тургенев поэтически преобразил: «жук», «барка».
Таким образом, отрывок из трагедии «Король Лир» был переведен Тургеневым в соответствии с его ориентацией на предельную (смысловую и образную) близость оригиналу. Прозаичность перевода не лишила шекспировский текст поэтичности, которая была передана писателем собственными средствами. Тургенев осмыслял этот фрагмент в тесной связи с общей идеей статьи-рецензии на охотничьи очерки, поэтому столь большое место в переложении получила категория эпического (в том числе и как национального своеобразия). Однако он не был лишен и понимания того, что сцена между Глостером и его сыном помещена Шекспиром в один из центров чрезвычайного драматического напряжения.
Другой перевод из Шекспира, выполненный Тургеневым и заслуживающий отдельного внимания, связан с трагедией «Гамлет». В статье «Гамлет и Дон Кихот» (1860), посвященной обоснованию двух типов человеческой личности, писатель очень часто прибегает к цитированию текстов соответствующих произведений. Трагедию Шекспира он в большинстве случаев приводит по харьковскому изданию 1844 г., автором которого был А.И. Кронеберг. Тургенев сам указывает на свой источник, когда на одной из страниц статьи приводит точную сноску: «*Гамлет - перевод А. Кронеберга. Харьков, 1844, стр. 107» [26. С. 250].
Исключение писатель делает только один раз, цитируя на английском языке два стиха из реплики Г амлета (акт III, сцена 1 - концовка монолога «Быть или не быть», прочно вошедшего в творческое сознание писателя), а также помещая следом в скобках их русский эквивалент:
And thus the native hue of resolution
Is sicklied o'er by the pale cast of thought.
(Прирожденный румянец воли
Блекнет и болеет, покрываясь бледностью мысли) [Там же].
Этим примером Тургенев иллюстрирует «трагическую сторону человеческой жизни» - разъединение воли и мысли [Там же]. В его переводе видно влияние текста Кронеберга: «...румянец воли / Блекнет» и «... блекнет в нас румянец сильной воли» [27. С. 104]. Но Тургенева, вероятно, не все устроило в чужом варианте, и он отходит от него. Например, писатель отказывается, от выраженной у Кронеберга обобщенно-личной формы («в нас», «мы»), и передает слова Гамлета в безличном употреблении, т. е. в полном соответствии с оригиналом. Таким образом, Тургеневу важно выразить масштабность мысли, что заключена в монологе героя. Это выход к универсальному, перенесение личной трагедии в пространство целого мира. В подобных категориях писатель осмысляет образы Гамлета и Дон Кихота в своей статье.
Так же, как и в случае с отрывком из трагедии «Король Лир», Тургенев переводит здесь Шекспира прозой, сохраняя графическое расположение стихотворных строк. Соблюдая точность, он одновременно выражает в этом небольшом фрагменте свою авторскую позицию. Писатель вставляет в шекспировский стих слово «болеет» и использует деепричастный оборот. Эти два элемента субъективности тесным образом связаны с тургеневской концепцией образа Гамлета.