Белгородский государственный национальный исследовательский университет
К вопросу о характере рецепции византийского права в средневековой Руси
Тонков Евгений Евгеньевич, директор, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации
Пенская Татьяна Михайловна, доцент кафедры теории и истории государства и права, кандидат исторических наук, доцент
Туранин Владислав Юрьевич, заведующий кафедрой теории и истории государства и права, доктор юридических наук, доцент
Белгород, Россия
Аннотация
На протяжении многих лет историки и правоведы, рассматривая процесс формирования правовой системы средневекового Русского государства, исходят из того, что серьезное влияние на него оказало византийское право - в первую очередь каноническое. Отсюда нередко делается вывод, что, поскольку византийское право генетически восходит к классическому римскому праву, то на Руси довольно рано познакомились с основами римского права и начали его усваивать в той или иной форме. Однако в последнее время эта традиционная и устоявшаяся точка зрения подвергается обоснованной критике. Используя новые подходы, авторы статьи предлагают рассмотреть проблему рецепции византийского права на Руси исходя из особенностей историко-культурного контекста этого процесса. Основываясь на результатах его анализа, авторы приходят к выводу о том, что русское общество эпохи раннего Средневековья не было готово к полноценной рецепции норм византийского права, которое воспринималось в русской интеллектуальной среде того времени как памятник христианской культуры, часть православной традиции, но не как юридический памятник и руководство к повседневной судебной деятельности.
Ключевые слова: Византия, Древняя Русь, римское право, каноническое право, Русская Правда, рецепция права.
Abstract
On the question of the nature of the reception of Byzantine law in medieval Russia
Evgeniy E. Tonkov, Director of the law Institute of the National Research University "BelSU", doctor of law, Professor, honored lawyer of the Russian Federation, Belgorod, Russia
Tatyana M. Penskaya, associate Professor of the Department of theory and history of state and law of the law Institute of the National Research University "BelSU", candidate of historical Sciences, associate Professor, Belgorod, Russia
Vladislav Yu. Turanin, head of the Department of theory and history of state and law of the law Institute of the National Research University "BelSU", doctor of law, associate Professor, Belgorod, Russia
For many years, historians and legal scholars have considered the process of forming the legal system of the medieval Russian state. They proceeded from the fact that Byzantine law, primarily canonical, had a serious impact on him. From this it is often concluded that, since Byzantine law genetically goes back to classical Roman law, in Russia they got acquainted with the basics of Roman law quite early and began to assimilate it in one form or another. Recently, however, this traditional and entrenched point of view has come under justified criticism. Using new approaches, the authors of the article propose to consider the problem of the reception of Byzantine law in Russia based on the peculiarities of the historical and cultural context of this process. Based on the results of his analysis, the authors come to the conclusion that the Russian society of the early Middle Ages was not ready for a full- fledged reception of the norms of Byzantine law. It was perceived by the Russian intellectual environment of that time primarily as a monument of Christian culture, part of the Orthodox tradition, but not as a legal monument and a guide to everyday judicial activity
Keywords: Byzantium, Ancient Russia, Roman law, church law, Russian Truth, reception of law.
С давних пор устоялось мнение не только в научном мире, но и в общественном мнении, что Византия стала своего рода «наставницей» Руси, ее «учительницей», и, как следствие, русская средневековая культура (в широком смысле) многое переняла от Византии. Естественно, что эта традиция не могла не затронуть и историю права - многие отечественные ученые посвятили свои изыскания поиску доказательств тезиса о существовании определенной преемственности между правом византийским и средневековым русским правом.
Определенная логика в этом, конечно же, есть. Трудно не согласиться с мнением, которое высказал один из крупнейших отечественных византинистов Г.Г. Литаврин, который в одной из своих работ писал о том, что «официальная государственная доктрина на Руси, как и в самой империи и других "православных" государствах юго-востока Европы и Кавказа, опиралась на учение восточно-христианской церкви... Неофиты не могли воспринять византийскую религиозную доктрину частично или в модифицированном виде. Они должны были усвоить ее целиком, вместе с учением о верховной государственной власти, которое содержалось в ней как ее неотъемлемый атрибут.» [Литаврин, 1999, с. 471]. И, само собой, вместе с этой доктриной на Руси должно было быть усвоено в той или иной форме и византийское право, на которое опиралась и из которого вытекала эта доктрина. А так как сами византийцы, по словам другого византиниста, Г.Л. Курбатова, «всегда считали себя «римлянами» - ромеями, а свое государство римским - ромейским» [Курбатов,1991. с. 15], то напрашивался вывод - на Руси должны были познакомиться и с основами права римского, которые являлись таковыми и для права византийского.
Веские основания полагать, что на Руси византийское право было известно, есть. Так, например, В.М. Живов отмечал, в частности, что «в России переписывались и распространялись памятники византийского законодательства в церковнославянском переводе», причем речь шла «не только о памятниках канонического права, но и о светских юридических памятниках, таких как - прежде всего - Эклога ("Леона царя премудраго и Константина верною царя главизны") и Прохирон ("Закон градский")». Кроме того, продолжал дальше исследователь свою мысль, «на Руси имели хождение отдельные выборки из кодификаций императора Юстиниана, входившие в своды византийского канонического права, переведенные на церковнославянский язык (Кормчие и Мерила Праведные), а также ряд других византийских юридических кодексов» [Живов, 2002а, с. 187-188]. Более того, тот факт, что на Руси наличествовали переводы византийских правовых норм на церковнославянский язык, был установлен еще в 1-й половине XIX в., фактически на заре становления русской истории права как отрасли юридической и исторической наук. Как писал еще в 1843 г. Н. Рождественский, «россияне, приняв христианскую веру от греков, заимствовали также от них законы. Греческие законы служили дополнением Русской Правды, Судебников; они служили дополнением и источником Уложения Алексея Михайловича. Даже по издании Уложения, не только духовные места и власти, но часто гражданские судебные места, в случае недостатка отечественных законов, прибегали к узаконениям греческим и решили по оным дела гражданские и уголовные» (правда, исто- рик отмечал, что греческие законы для русских служили «правом вспомогательным (jus subsidiarium)») [Рождественский, 1843, с. 5].
Это положение получило свое развитие в трудах последующих поколений русских историков и правоведов. Так, В.С. Иконников в конце 60-х гг. XIX в. отмечал, что «преобладание в течении продолжительного периода греческого элемента в высшей иерархии России (имеется в виду церковная иерархия - Авт.), при слабости ее юридических форм, содействовало широкому применению византийских юридических источников к русскому законодательству, которое, начавшись в духовной сфере, благодаря смешению церковного элемента с светским, отличавшим византийскую юриспруденцию, перешло в область гражданскую и господствовало в течении всего древнего периода русской истории» [Иконников, 1869, с. 369].
М.Ф. Владимирский-Буданов в след за В.С. Иконниковым отмечал, что «в конце Х-го в. (988 г.) сношения с Византиею привели к принятию христианства, что произвело совершенный переворот во всех сферах правовой жизни», и хотя этот переворот и не привел к полному вытеснению старого обычного права новым, однако поспособствовал усвоению церковного (канонического) права и «к частичной и сводной рецепции некоторых кодексов византийского светского права» [Владимирский-Буданов, 1900, с. 99].
Другой классик русского правоведения, В.И Сергеевич [1903], также отмечал несомненное влияние византийского права на формирование и последующее развитие русского средневекового права, в особенности церковного, увязывая это влияние с крещением Руси. О том, что византийские своды церковного (канонического) и светского права использовались на Руси и выступали одним из источников при формировании собственно русского права, писал и М.А. Дьяконов [2005].
Традиция эта была продолжена и в советское время (естественно, с поправкой на господствующую идеологию и соответствующую ей методологию). Так, Я.Н. Щапов, характеризуя распространение переводных текстов с византийскими юридическими текстами, указывал на то, что «юридические произведения и компиляции, содержащие византийские правовые нормы, пользовались большим вниманием [на Руси], их не только читали и переписывали, но и перерабатывали, стремясь приблизить к условиям Руси» [Щапов, 1978, с. 10]. Проблемам рецепции византийского права в средневековой русской юридической традиции посвятил серию своих работ и Л.В. Милов [2009абв]. При этом исследователи, так или иначе касавшиеся этой проблемы, сходились, как правило, на том, что в первую очередь русскими «законниками» (можно ли их считать юристами или правоведами в современном смысле этих терминов - этот вопрос необходимо рассматривать отдельно), происходившими преимущественно из церковной среды, заимствовались нормы византийского церковного права, а уж затем - светского, причем в первую очередь в сфере регулирования брачно-семейных и наследственных отношений.
Нельзя сказать, чтобы положение существенно изменилось в постсоветское время. Традиция, заложенная в прежние десятилетия, продолжала воспроизводиться и в конце ХХ - начале XXI вв. [Еремян, 2000; Георгиевский, 2009; Гриднев, 2009; Бондаренко, 2010; Кравченко, 2014], и отдельные голоса [Новицкая, 2000; Томсинов, 2009], указывающие на необходимость пересмотра традиционного взгляда на рецепцию византийского права на Руси, общей картины не меняют.
Вместе с тем, указывая на существование определенной преемственности в развитии права византийского и права русского, обусловленной бытованием византийских юридических текстов в русской книжности эпохи Средневековья, историки-приверженцы традиционной точки зрения на характер рецепции византийского права на Руси, как правило, исходили из результатов сравнительного анализа византийских правовых норм, изложенных в разного рода юридических сборниках как церковного, так и светского права, с аналогичными нормами средневекового русского права. И эти результаты как будто позволяли говорить о заимствовании на Руси византийских правовых норм в той или иной степени, прямо или косвенно, в адаптированной под местные условия, форме. Но, как отмечали авторы вступительной статьи к сборнику работ Ю.Г. Алексеева (который, кстати, немало времени посвятил изучению особенностей генезиса и развития русского права эпохи Средневековья, касаясь в том числе и проблем, связанных с византийским влиянием на эти процессы), «обсуждение вопроса о влиянии, а тем более о переносе ("трансфере") и использовании правовых норм, невозможно без учета контекста» [Петров и др., 2020, с. 13].
Принимая эту поправку, мы исходим из того, что упомянутый в ней «контекст» надо понимать в самом широком смысле - не только в социополитическом или сугубо юридическом плане, но и в социокультурном и иных аспектах, полагая, что нормы права выступают, прежде всего, как явление культуры (опять же - культуры в широком смысле). При чем этот «контекст» необходимо рассматривать, по меньшей мере, с двух сторон, равно русской и византийской - что могли и что хотели передать русичам их учителя и наставники греки и что хотели и что получили в конечном итоге ученики (и насколько они были готовы воспринять то, что им предлагали).
Исходя из этого тезиса, рассмотрим сперва «контекст» с византийской, греческой стороны. Прежде всего, необходимо определиться с тем, что представляло из себя византийское право, равно светское и духовное, к исходу Х века - т.е. к тому времени, когда Русь пришла к христианству. Можно ли считать византийское право того времени равноценным римскому (в его юстиниановом изводе)? На наш взгляд, на этот вопрос можно ответить одновременно и «да», и «нет». Да - потому, что связь между византийским правом эпохи Македонской династии и восточно-римским правом эпохи Юстиниана несомненна, равно как и преемственность. Нет - потому, что византийское право конца Х в. все же существенно отличалось от восточно-римского права сер. VI в., и на то были серьезные причины.
Классическое римское право в основе своей имело полисное право, оно родилось и развивалось в характерной среде, и среда эта ушла в прошлое в эпоху «Темных веков» и кризиса Империи во времена иконоборчества и исламской экспансии. Вместе с ней ушла в прошлое и та среда, которая питала и давала силы классическому римскому праву. Оскудевшая людьми и мыслью Империя уже не могла поддерживать прежний высокий уровень культурного развития, в том числе и в сфере юриспруденции. Как отмечал И.П. Медведев, «в период "темных веков" право и законодательство разделили судьбы византийской культуры: после грандиозных кодификационных работ, осуществленных правоведами юстиниановской эпохи, после хорошо налаженной государственной системы юридического образования, которая имела место прежде, правовая жизнь империи в конце VII - первой половине IX в. выглядит как время упадка. В упадок приходит не только императорское правотворчество, но и юриспруденция» [Медведев, 1989, с. 216]. В известном смысле можно говорить об определенной «варваризации» прежнего римского права, и памятником этого его упрощения и «опрощения» может служить знаменитая Эклога императора Льва III Исавра, которая, по мнению многих отечественных историков и правоведов, оказала значительное влияние на развитие русского средневекового права.
К особенностям Эклоги, отличавшим ее от юстиниановой кодификации, И.П. Медведев относил «чрезмерную лапидарность и явную неполноту юридического материала; оригинальность и самостоятельность структуры памятника, вызванные отсутствием подходящего образца; простоту и лаконичность стиля и языка», которые, видимо, были обусловлены упавшим уровнем юриспруденции в «Темные века» [там же, с. 216]. И, касаясь особенностей Эклоги и примыкавшим к ней дополнениям (Земледельческий закон, Морской закон и др.), исследователь отмечал далее, что уклонения от юстиниановой кодификации, допущенные составителями Эклоги, обусловили стремление позднейших византийских правоведов вернуться к началам [там же, с. 224]. Это стремление в конечном итоге привело к «"эллинизации" Юстиниановых законов, т. е. их перевода в греческую языковую систему и окончательного упразднения всех остатков латинской юридической терминологии» в Македонскую эпоху, так что, продолжал И.П. Медведев, «речь фактически шла о замене латинского Юстинианового корпуса греческим корпусом законов, о создании "греческого Юстиниана", Василик, посредством эксцерптирования старого законодательства, изменяемого путем всякого рода интерполяций, сокращений и дополнений, в упразднении всех остатков латинской юридической терминологии, которой были испещрены использованные редакторами Василик сочинения антецессоров, и в ее замене греческими эквивалентами» [там же, с. 227-228]. Производным из Василик и Эклоги стал знаменитый Прохирон Льва VI, который также полагается многими отечественными исследователями одним из источников русского средневекового права.