Вслед за Веббом Кином, предложившим расширить «лингвистические идеологии» до «семиотических», Халл предлагает свои собственные -- «графические», формирующие «семиотические функции и недискурсивные способы использования графических артефактов» Ibid., p. 14.. В дополнение к медиированию семиозиса, графические артефакты представляют собой предметы, вовлеченные в несемиотические события и происшествия Ibid., p. 22..
Халл обращает внимание на процессы реконтекстуализации, одновременно материальные и семиотические Ibid.. Графические идеологии, как он отмечает, могут также включать более общие представления относительно онтологии и авторитета графических артефактов и их способность репрезентировать или производить истину, смысл и так далее.
Внимание Халла к режимам материального бытования документов позволяет сделать следующих шаг и зафиксировать момент, когда форма отделяется от материального носителя и утверждает собственную материальность сама по себе. «Сила графических артефактов зависит от их места внутри режима авторитетов и аутентификации. Однако фокус на нормативном прилежном следовании правилам или на эстетике формы может привести к пониманию того, что особенности отдельных документов вторичны, даже неважны, по сравнению с их формульными и формальными аспектами» Ibid., p. 27..
Форма не существует без материи, материальность предполагает форму. Форма (даже «свободная») довлеет всем бюрократическим жанрам, формульность во многом определяет разворачивание их содержания. В этом можно увидеть неожиданное сходство бюрократии с фольклором.
Для «семиотических идеологий» ВГ характерно такое напряжение между письменным и устным, при котором авторитет и авторитарность письменной культуры накладывает глубокий отпечаток на «лингвистическое» воображение людей. И в самом деле, типичные для folk linguistics народно-этимологические трактовки слов, основанные на созвучиях, ВГ дополняет дезаббревиацией как основной герменевтической процедурой. Слова повседневного языка оказываются наделенными вторым -- тайным сакральным смыслом, ключ к которому и представляет собой азбука ВГ.
СПИД -- средства пропаганды идеологии дерьмократов (Бюллетень № 18, стр. 3)
Растения -- это тени рас, которые при Грамотном развитии восходят на уровень Животных, а затем Людей. Само же слово Тень -- [«Тень» на ВГ] -- Твердомноженьем имеющая право взойти. (Бюллетень № 28 от 7304 г., стр. 2)
СНЫТЬ -- Словом Земной и Небесной Столпности Сотворенная (№ 15 от 7502 г., стр. 2 (на обороте))
«Сколь часто интересующиеся Грамотой встречают это выражение [имярек] в заклинаниях и другом, причем есть оно и как личное имя. Напомним, что изначально Слова даже больших текстов писались слитно и каждая БУКова и БуковоСочетание являлись корнями. Посему: [«имярек» на ВГ] -- это, например: И меня Рек, Им(!) Я Рек, Им Яр Защиты, Справностью Слова Сею Ауральность, Справным Мышлением -- Справным Творением Материи Будущего через НовоСловие для Утверждения Ангельства Будущего и т.п....» (Бюллетень № 17 от 7502 г., стр. 1)
Хорошо, что ранее планета Земля была менее расчленена. Например, Гомер -- это Омир, переведенный на язык общения с Господом, то есть на язык Г(осПодь) Рек, кратко на язык Г(осПодней) Русии, то есть кратко говоря ГРусии (ныне Грузии) (Бюллетень № 20, стр. 2)
«Еси» -- это радиолокатор из прошлого, обобщающий Административно-Командным аппаратом в Настоящее все Лучшее и лелеющий БиоЭнергоПосылом Будущее (Буковник, стр. 34)
«Бюллетени» ВГ тоже содержат обращение к бюрократическим жанрам (в примере ниже оно непосредственно связано с секретностью как социальным капиталом):
Этой небольшой справкой от ШУВП чуть восстановим в Вашей РодПамяти ИстъОрическую Правду о Детстве Марии -- Будущей БогоРодицы. Очень жаль, что пока приходится утаивать точное место рождения Машеньки, чтобы враэи не омерэили Его «строительством» на этом Месте какого-либо индустриального чудовища, питейного заведения или туалета, как это уже случалось в поруганном иуд.деями (чаще бабушками-дедушками нынешних дерьмократов) СвятоРусьи. (Бюллетень № 17 от 7502 г., стр. 1).
Характерно, что в некоторых случаях всеобъемлющая аббревиация тяготеет к форме акростиха, объединяющего метафизические трактовки каждой из «буков» в длинные атрибутивные конструкции, зачастую содержащие указание на субъект, объект, цель и способ действия. (Рис. 6)
Рис. 6 (см. описание в тексте статьи)
ВГ и геометрия утопии
Мэттью Халл, обращаясь к изучению документооборота и градостроительной документации Исламабада, вспоминает метафору, предложенную Джеймсом Скоттом в его книге Seeing Like a State Scott, J.C. (1998) Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. Yale University Press.: бюрократия делает общество «читаемым» для государства. (Впрочем, Халл добавляет, что этот процесс предполагает несколько каналов медиации) Hull, M.S. Government of Paper: The Materiality of Bureaucracy in Urban Pakistan, pp. 155-156.. Скотт, помимо прочего, пишет и об искусственных лесных насаждениях, и об утопическом городском планировании «высокого модернизма», и о радиально организованной транспортной системе, соединяющей окраины и центр. Именно их визуальная эстетика, четкая геометричность отвечала запросу на рационально организованное, упорядоченное, «читаемое» для государства пространство. Этой же цели служила и стандартизация, обеспечивающая преодоление лингвистической непроницаемости территорий, населенных носителями диалектов Scott, J.C. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed, pp. 9-82..
Как уже упоминалось выше, ВГ предлагает свою собственную норму литературного языка, соблюдение которой довольно жестко контролируется в повседневной речи. «Грамотная» речь в версии ВГ не только освобождена от лексем, опознаваемых как относительно современные (постсоветские заимствования -- в основном англицизмы), но и в некоторых случаях предполагает отказ от конвенционального словоупотребления в пользу иных вариантов. Так, особенное внимание привлекают возвратные глаголы (действие по которым трактуется как направленное на себя, например, «Я пытаюсь...» -- «Не надо пытать себя!»), а также отрицательные частицы. Произносящий местоимение «что-нибудь», согласно «всеясветной» логике словоупотребления, желает предмету «не быть» (вместо этого следует говорить «что-либо», то есть «что любо»), а вежливое удивление «Ничего себе!» немедленно вызывает ответный хор голосов, с мягким укором поправляющий: «Всё тебе!». Разговорное эмфатическое словоупотребление «ужасно (нравится)» тоже вызывает нарекания и прочитывается как оксюморон. Похоже, что все эти случаи объединяет стремление к буквализации, разрушение метафоричности и идиоматичности, присущих языку.
Такое языковое модерирование -- хоть и доброжелательное, но безапелляционное -- представляется одной из самых распространенных практик не только среди всеясветников, но и в культуре нью-эйдж в целом. Она отчасти укоренена в популярной психологии, проводящей связь между мыслями и словами и их телесными «материализациями». С другой стороны, в числе ее предпосылок стоит вспомнить высокий социальный престиж грамотной речи в советское время. Но всеясветники осуществляют альтернативную кодификацию и предлагают альтернативную литературную норму, демонстрируя в этом смысле по-настоящему имперские амбиции. Одно из занятий на съезде было посвящено многомерному письму; в ходе него участники записывали с доски названия малых народов России на ВГ (в перечень входили, в числе прочих, например, «пеласги»)57. Эти действия расценивались как занятия практической магией с целью помочь представителям этих народов. Закончилось занятие чтением стихотворения, прославляющего Владимира Путина (фамилия президента послужила источником образа слагающего «небесные пути» и ищущего «пути спасения Земли»).
Классификаторский энтузиазм, который нетрудно заметить в старых бюллетенях ВГ, определенно, неотделим от ее визуальной культуры. Неслучайно адепты учения сравнивают Грамоту с таблицей Менделеева -- ее элементы обозначены буквами и их сочетаниями, а всеясветные «буковы» в свою очередь сами оказываются первоэлементами. Таблица Менделеева в этом контексте оказывается и символом научного (и при этом интуитивно-экстрасенсорного) знания, и его «иконой». Мироздание и человек приводятся в соответствие лингвистической геометрии (во многом так же, как в ренессансной каббалистической традиции) по утопической модели авторитарной социальной инженерии -- стандартизации и классификации. И в этом смысле за кажущимся усложнением реальности, ощущение которого сопровождает знакомство с ВГ, стоит упрощение.
Относительно недавняя история знает многочисленные примеры кириллизации письменности неславянских и нехристианских народов как инструмента советской колониальной политики. Изобретенный алфавит как способ преображения мира заимствован альтернативной наукой в том числе и из авторитарной национальной политики.
Заключение
Рассуждая о трансформации статуса стигматизированного знания в современной американской культуре, Майкл Баркун отмечает размывание границ между ним и информационным мейнстримом, связанное, помимо прочего, с появлением и распространением интернета Barkun, M. (2016) “Conspiracy theories as stigmatized knowledge”, Diogenes October: 1-7.. Характер медийного контекста представляется в данном случае ключевым фактором. Применительно к позднеи постсоветскому периоду противопоставление стигматизированного знания и массовой культуры зачастую кажется контринтуитивным. С момента ослабления институционального контроля над содержанием печатной продукции и практиками неформального распространения информации эта оппозиция -- по крайней мере, на некоторое время -- стала нерелевантной, и высокий спрос на знание, транслируемое печатными источниками, был порожден, скорее, уже существующим доверием к их авторитету и некритичным присвоением. И если об изданиях, подобных «Науке и религии» или издательствах вроде «Молодой гвардии» можно сказать, что они контролировались конкретными сообществами или субкультурами, то их многочисленную аудиторию по большей части объединяли не принадлежность к определенным группам, а привычные способы потребления информации. Так стигматизированное знание стало массовым по меньшей мере за десятилетие до широкого распространения интернета, и прошедшее с тех пор время характеризуется обратными процессами -- маргинализацией и более четким обособлением сообществ носителей подобного типа знания. По крайней мере, кажется, что именно так обстоит дело с неоязычеством и более широким кругом явлений в рамках постсоветского нью-эйдж.
Таким образом, «ВсеЯСвятная грамота» -- казалось бы, довольно маргинальная доктрина, одержимая фобией западного мира -- может быть вписана в одну из самых масштабных и значимых культурных тенденций для европейской культуры в целом: речь идет о том, что Умберто Эко назвал «поисками совершенного языка» Эко У. Поиски совершенного языка в европейской культуре. СПб.: Александрия, 2007.. В этой же парадигме можно рассматривать сравнительно-историческое языкознание, занятое поисками праязыка. В то время как «Велесова книга» все-таки оставалась во многом «элитарным» знанием в среде позднего советского национализма, «ВсеЯСвятная грамота» и профанирует, и эзотеризирует, и радикализирует его в одно и то же время. Даже ВА. Чудинов, почетный академик РАЕН и один из самых известных российских «лингвофриков», отзывается о ней в лучшем случае снисходительно, изобличая невежество ее создателей См. «ответы» В.А. Чудинова о ВГ на сайте Института древнеславянской письменности и древнеевразийской цивилизации http://www.runitsa.ru/publications/466#37837..
И автор скандальной статьи в «Литературной газете», и академики РАН, составляющие по поводу его статьи возмущенное письмо, могут быть равно привержены лингвистическому национализму (см. статью А.В. Павловой и М.В. Безродного о подтекстах российской «лингвокультурологии» Павлова А.В., Безродный М.В. Хитрушки и единорог: из истории лингвонарциссизма // Политическая лингвистика. 2011. № 4 (38). С. 11-20.). При этом проявления этого лингвистического национализма могут сильно отличаться, поскольку сюжеты, лежащие в их основе, носят экстралингвистический характер.
О непосредственной ориентации на Каббалу в массовой культуре позднеи постсоветского нью-эйджа вряд ли может идти речь -- важно при этом отметить возрождение и распространение сложившегося еще в эпоху Серебряного века в русле сюжета о сионистском заговоре образа Каббалы как влиятельного референта в религиозно-политическом воображении (в основном в среде православных националистов) Bennett, B.P. (2011) Religion and Language in Post-Soviet Russia, pp. 139-141. New York and London: Routledge.. Вместе с тем можно говорить о своеобразном русском изводе «низовой филологии», вобравшем общеевропейский лингвистический национализм. Рассматривая ту конфигурацию национализма и сравнительно-исторического языкознания, развитие которой в XIX веке сформировало представление о провиденциальной роли арийцев в истории человечества, Морис Олендер прослеживает философско-научную традицию противопоставления христианско-европейского мира семитскому, основанную на ориенталистской оппозиции прогресса и статики Olender, M. (1992) The Languages of Paradise: Race, Religion, and Philology in the Nineteenth Century. Harvard University Press.. Восточноевропейский национализм, адаптируя эти идеи, меняет члены оппозиции местами: место сакральной, статичной традиции занимает русская (славянская), а искажающий эффект модернизации исходит от западной (еврейской) культуры. Подобные инверсии в генеалогии современного нью-эйджа наблюдаются постоянно, и многочисленные примеры деи реконтекстуализации убеждают в жизнеспособности мелких единиц трансмиссии.
Существенная часть упомянутых изысканий уже в XX веке разворачивается именно вокруг происхождения алфавита, возведения его знаков к предположительным исходным криптограммам и восстановления его географической и культурной траектории Drucker, J. (1995). The Alphabetic Labyrinth: The Letters in History and Imagination, pp. 286-306. London: Thames and Hudson.. Алфавит представляется своеобразным носителем культурной информации в предельно сжатом виде (почти геномом культуры), за первенство обладания которым ведется борьба. Случай «ВсеЯСвятной Грамоты» как пример низовой нью-эйдж субкультуры позволяет увидеть, как эзотерический дискурс трансформируется в столкновении с вернакулярными практиками и какую роль в этом процессе играет медиация.