Конечно, вчитавшись, особенно когда прозвучала подсказка со стороны, мы начнём задавать вопросы, которые при первом прочтении не пришли нам в голову, потому что, знакомясь с поэтическими произведениями, мы подпадаем под обаяние ритма и рифмы, звучание воздействует на сознание, если не забивая смысл, то отодвигая его на задний план. Ежели вчитаться и вдуматься, не оберёшься вопросов! Кто такие знаменитые князья, выступающие заступниками телесных наказаний? Какое отношение они имеют к Пушкину? В 1825 году у Пушкина не было ни жены, ни детей. По какой причине жена с детьми (которых у Пушкина нет) благодарны князьям за их кнут и плети? Пушкин и сам благодарит их -- за что именно? Судя по всему, за то, что они заступаются за кнут и плети. Поэта кто-то позовёт на новую расправу, значит, была или были предыдущие? Здесь знающие люди вспомнят: в 1819 году кто-то, может быть, Фёдор Толстой, прозванный Американцем, пустил слух, будто Пушкина высекли в полиции; не об этом ли вспоминает поэт? Хотя расправа ожидается над ним, первый кнут получит царь! Очень смело писал Александр Сергеевич в 1825 году, не боялся, что власти возьмутся за него всерьёз. До этого он выходил сухим из воды, несмотря на все свои вольнолюбивые стихи, несмотря на богохульную «Гавриилиаду» и злые эпиграммы на первых лиц империи; в июне 1817 года, после окончания Лицея, его распределили, как сейчас говорят, не лишь бы куда, а в Коллегию иностранных дел (с окладом в семьсот рублей в год); его, имеющего чин коллежского секретаря, направили от Коллегии на работу в Кишинёв в 1820 году, с последующим переводом в Одессу, что только с огромной натяжкой можно называть ссылкой.
Когда я ходил в школу в 1960-х годах, из пушкинских стихов подлежала обязательному изучению ода «Вольность», нас заставляли затверживать её наизусть, и мы по очереди читали оду в классе на оценку, даже с выражением, по настойчивому требованию преподавателя:
Самовластительный злодей,
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей С жестокой радостию вижу.
К рассуждениям о «Вольности» учительница подключала и строки про заступников кнута и плети; ни она, ни тем более мы, ученики, не понимали до конца и не могли понять, о чём идёт речь, но, тем не менее, общее представление складывалось: Пушкин в очередной раз бичует крепостников, самовластительных злодеев, царя и самодержавие... Обратимся, однако, к полному собранию сочинений в шестнадцати томах (издававшемуся в 1937-1959 годах): во втором томе означенный стих приводится в куда менее читабельном виде:
Заступники кнута и плети,
[О знаменитые<...>?] князь<я>,
[За <всё> <?>] жена [моя] [и] дети [Вам благодарны] как <и я><?>.
За вас молить [я] бога буду И никогда не позабуду.
Когда позовут
Меня на полную<?> расправу,
За ваше здравие и славу
Я<?> дам<?> царю<?> мой первый кнут.
Из примечаний мы узнаём: «При жизни Пушкина напечатано не было». По-моему, с самого начала следовало бы использовать не средний род (стихотворение -- оно), а мужской -- черновик, набросок. Нет, издатели включили черновик в том виде, в каком я его воспроизвёл, в главном разделе тома, в стихотворениях (а не среди отрывков); это пример того, как факты гнулись под коммунистическую идеологию: придать отрывкам и обрывкам статус стихотворения, показывающего вольнолюбивые стремления Пушкина, бичующего самодержавие. Читателям, тем, кто заглядывает в примечания, сообщалось (в 1947 году, когда напечатали первую книгу второго тома) о наличии чернового автографа. Черновик... простите, стихотворение, оно, в среднем роде: «Напечатано в виде сводки некоторых стихов Щёголевым в публикации «Новые стихотворения А. С. Пушкина» -- «Русское Слово» 1911, № 181 от 6 августа, стр. 3; факсимиле -- «Искры». 1911, № 30, стр. 237. Транскрипция дана Морозовым в акад. изд. собр. соч. Пушкина, т. IV, 1916, прим. стр. 295-296. В. Я. Брюсов предложил конъектуры на <царскую> расправу и Влетит <царю> мой первый кнут -- Пушкин. Стихотворения. Ред. Брюсова, том первый, 1919, стр. 256». Есть ссылка на обстоятельную статью Т. Г. Зенгер «Политическая эпиграмма» в сборнике «Пушкин -- родоначальник новой русской литературы» (1941 год)...
Татьяна Григорьевна Зенгер (1897-1978) лучше известна нам как Цявловская. У неё текст слегка отличается от того, что напечатано в академическом полном собрании сочинений, например, в восьмой строке она не смогла разобрать одно слово: «Меня на <нрзб.> расправу». Следовательно, в издательстве редактор или научные сотрудники (тоже филологи из Пушкинского дома), применив дивинацию, решили, что на месте чего-то неразборчивого должно быть прилагательное полную.
Цявловская сообщает: «Предложенные Брюсовым слова царскую и царю не были им прочтены в автографе, а внесены исключительно по догадке». Не подлежит сомнению, что Цявловская держала в руках автограф, тщательно его изучала: «Изучая черновики для нового академического издания, мне удалось прочесть почти полностью текст этой, правильно оценённой Щёголевым, гневной, бичующей, эпиграммы Пушкина».
Казалось бы, всё ясно. Но отрывок не является эпиграммой. Его нельзя, повторяю, считать законченным стихотворением. Поскольку Цявловская называет малопонятные строчки гневными и бичующими, мы понимаем, что она, хоть и внимательный исследователь, подделалась или, как сейчас говорит молодёжь, прогнулась под идеологию.
Предлагаю заслушать Павла Евсеевича Щёголева (1877-1931), разыскавшего и правильно оценившего обсуждаемый текст. Привожу мнение Щёголева по изданию 1931 года «Из жизни и творчества Пушкина». Он нашёл черновые наброски Пушкина к задуманному стихотворению «Андрей Шенье в темнице», на полях обнаружились записи про заступников кнута и плети: «Восстановить стихи в полном объёме нет возможности: слишком много зачёркнутого и слишком много незачёркнутого, писанного пушкинской скорописью. Вот что можно разобрать:
1. Заступники кнута и плети
2. За вас молить я Бога буду
3. И никогда не позабуду,
4. Когда делу позовут.
5. За ваше здравие и славу
6. Влетит мой первый кнут.
В стихе 4-м оставленный в строке пробел заполнен вверху строки словами, неразбираемыми.
Под зачёркнутыми словами разбирается и первоначальная редакция. <...> По поводу этого текста необходимо сказать, что в предпоследнем стихе первоначально было о вашем; затем выправлено за ваше. Слово кривлянье прочитано приблизительно.
Заступники кнута и плети,
О благодетели мои
жена моя и дети Вам благодарны Не позабудем никогда За ваше светское кривлянье Удар последнего кнута.
Даже при поверхностном ознакомлении с рукописью (см. факсимиле) ясно, что больше ничего не выжмешь из этого черновика. Самостоятельного стихотворения из него не сделаешь».
Цявловская в 1941 году отозвалась о текстологических усилиях Валерия Брюсова: слова царскую и царю были внесены им в текст исключительно по догадке. То есть Брюсов их вставил от себя. Ранее Щёголев прошёлся по Брюсову: «Но вот Брюсова тенденциозное стремление революционизировать Пушкина завело очень далеко. Брюсов предлагает следующее чтение:
Заступники кнута и плети,
О благодетели мои!
Все наши женщины и дети (Семья, жена моя и дети)
Вам благодарны навсегда
Благодарить вас...
Не позабудем никогда
За вас молить я бога буду
И никогда не позабуду,
Когда для дела позовут
Меня на царскую расправу.
За ваше здравие и славу
Влетит царю мой первый кнут.
Категорически можно утверждать, что царь тут не причём: ни слова царскую, ни слова царю в рукописи нет».
Позволю себе дать объяснение, кого, в конце концов, Пушкин назвал заступниками кнута и плети, кто они, эти знаменитые князья. Щёголев обнаружил черновую заготовку к гневному, но в целом шутливому стихотворению, которым Пушкин собирался дать ответ не каким-то врагам, а своим друзьям, прежде всего, князю П. А. Вяземскому, за их заботу. Он, Пушкин, пребывая в Михайловском, обратился к Александру I с просьбой о поездке за границу -- вроде как для лечения, но, судя по всему, чтобы бежать из России. Царь разрешения не дал, посоветовав лечиться в Пскове. Жуковский, поверивший, что Пушкин серьёзно болен, нашел для него врача, готового приехать в Михайловское. Вяземский советовал Пушкину «не отвергать из упрямства милости царской и не быть снова на ножах с общим желанием, с общим мнением». Пушкин злился: врач ему не нужен, советы и заботы тоже не нужны! Пребывая в злом настроении, он набросал черновик, в котором окрестил друзей заступниками кнута и плети: мол, они поддерживают произвол, которым подвергается он, Пушкин, со стороны властей: приказали ему жить в Михайловском под полицейским присмотром! Обвинение необоснованное, слова оскорбительные... Как мы поняли, стихотворное послание осталось черновым наброском, Пушкин друзьям его не показывал, с названными Вяземским и Жуковским он находился в хороших отношениях до конца жизни.
Литературовед Д. Д. Благой назвал обсуждаемый текст крайне неразборчивым (в 1969 году, в примечаниях к собранию сочинений Пушкина в шести томах). Но первое слово принадлежало всё-таки П. Е. Щёголеву: он обнаружил набросок, он его описал, он высказал свои соображения и пришёл к выводу: «Больше ничего не выжмешь из этого черновика. Самостоятельного стихотворения из него не сделаешь».
Получается, что Щёголев ошибся. Конъектуры Валерия Брюсова, сделанные им по догадке, действительно придали крайне неразборчивому черновику революционный характер. После революции набросок со вставками Брюсова стали включать в собрания сочинений Пушкина -- с намёком, что поэт не завершил его, опасаясь цензуры, страшась истязаний, которым он может подвергнуться со стороны царской политической полиции, во власти которой он, благодаря друзьям, остался (на эту нелепую интерпретацию я наткнулся в одном из нынешних литературоведческих исследований).
Мы понимаем, что названным и неназванным литературоведам было интересно работать с пушкинским автографом, они с удовольствием предавались критической проверке, установлению и организации текста для дальнейшего исследования, одни текстологи интерпретировали, другие, занимаясь дивинацией, что-то своё дописывали, применяя тонко разработанные критические методы... Установленный текст следует считать гипотетическим, но, как я понимаю, та же Цявловская придерживалась иного мнения, уверенно назвав набросок эпиграммой, которую ей удалось прочесть почти полностью. Для меня осталось загадкой, как и когда черновой автограф Пушкина стал стихотворением без скобок и отточий, какой издатель довёл текстологические исследования до публикации, отбросив вопросительные знаки, но могу утверждать, что превращение неразборчивого наброска в законченное (хотя и лишённое смысла) произведение литературы произошло благодаря дивинациям и конъектурам ряда текстологов и литературоведов.
Литература
Библия. -- М., 1989.
Пушкин А. С. Собрание сочинений в 16 томах. -- М., 1937-1959.
Толстой Л. Н. Война и мир. -- М., 1972.
Щёголев П. Е. Из жизни и творчества Пушкина. -- Изд. 3. М.-Л., 1931.
References
Bibliya [The Bible]. Moscow: 1989.
Pushkin, Al. Sobranie sochinenii v 16 tomach [Set of Works in 16 Vol.]. Moscow: 19371959.
Tolstoi, Lev. Voina i mir [War and Peace]. Moscow: 1972.
Shchegolev, Pavel. Iz zhizni i tvorchestva Pushkina [Pushkin, a Glimpse of His Life and Writings]. Moscow-Leningrad: 1931.