Как слово наше отзовётся?
(Часть 2)
Васильев К.Б., издательство «Авалонъ», СПб
Аннотация
Автор развивает тему, начатую в первой части своего очерка, рассуждая о том, что определённая часть наших высказываний, прозвучавших устно, записанных, напечатанных типографским способом, доходит до слушателей и читателей в неточной форме или в неверном, искажённом, переделанном виде. При этом имеют место намеренные искажения, продиктованные личной неприязнью или политическими целями. При публикации возможны сокращения или дописывания сотрудниками издательства, выпуск или переделка слов, фраз и целых кусков по требованию цензуры. К числу искажённых высказываний принадлежат даже некоторые крылатые речения и афоризмы, правильное написание и смысл которых мало кто подвергает сомнению. Уточняются некоторые причины, почему происходят текстовые изменения. Автор приводит конкретные примеры переделок и искажений в известных цитатах из русской классики, дополняя их примерами из своего опыта работы в качестве переводчика и редактора. Во второй части очерка исследуется роль текстологии, призванной изучать памятники письменности, объяснять тёмные места и даже восстанавливать посредством дивинаций и конъектур утраченные части текста. По утверждению автора, усилия текстологов не обязательно проясняют смысл, бывают случаи, когда делаются неверные интерпретации; дивинации и конъектуры субъективны, они зависят от личных установок текстолога, кроме этого, текстолог, как и автор, зависит от господствующей идеологии, находится под влиянием сложившегося общественного мнения.
Ключевые слова: текстология, литературоведческая интерпретация, танцующие стулья, ода «Вольность», богохульство, Второзаконие, идолослужение, дивинация, конъектура, Павел Щёголев, Валерий Брюсов.
How Will Our Word Resound? (Part 2)
Vasilyev K. B., editor-in-chief, Avalon Publishers, St. Petersburg
Abstract
The author of the essay, a linguist, argues that a certain part of human statements, spoken, written or printed, reaches the listeners and readers in an inaccurate form, sometimes being distorted, changed or edited arbitrary by publishing editors using abridgements or insertions. The changes include intentional distortions due to various reasons such as political attitudes. Even some proverbs and popular quotations can be queries as to their correct spelling and meaning. Textual changes, errors and misprints are discussed with some explanations provided. The second part of the essay deals mainly with textual criticism. The author refers to the accepted notion that the objective of the textual critic's work is a better understanding of the creation and historical transmission of texts but he doubts that work of this kind can be always regarded as bringing forth good fruit.
Keywords: textual criticism, interpretation of literature, dancing chairs, Pushkin's Ode to Liberty, blasphemy, Deuteronomy, idolatry, divination, conjecture/conjectural emendation, Pavel Shchegolev, Valery Bryusov.
1
Известные строки Тютчева по различным поводам вспоминаются и к разным случаям прикладываются: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся...» Мы замечаем, что речение не всегда к месту, и не все одинаково понимают его, не одинаково интерпретируют. На мой взгляд, любопытнее то, что мало кто соотносит его со своей речевой и письменной деятельностью, далеко не каждый учитывает, как его высказывания и писания будут истолкованы современниками и потомками, хотя надо бы добиваться простоты и точности, дабы избежать непонимания, смыслового искажения, неверного объяснения. В устной речи человек, бывает, вымолвит или выкрикнет второпях что-то необдуманное, бессвязное, отчасти или совсем бессмысленное; будучи в злом или раздражённом состоянии, мы позволяем себе запальчивые выпады, направленные на унижение и оскорбление собеседника, имеющего иные взгляды и установки, с нами не согласного, нашему переубеждению не поддающегося; понятно, что мы исходим из личных убеждений (или заблуждений) или своей религии (считая её единственно верной): я ему говорю, в чём истина, он же держится упрямо за своё ложное учение, за свою ересь! Излагая что-либо в письменном виде, человек, особенно литератор, прозаик, обычно имеет время на подбор слов, у него есть возможность поставить себя на место читателя: всё ли будет ему понятно. Я вспоминаю чеховский метод, он строг: «Садиться писать нужно только тогда, когда чувствуешь себя холодным, как лёд» -- в полной мере неосуществимо избавиться от чувств, настроений, предпочтений и предубеждений, и всё же журналисту, литератору, историку следует прилагать усилия к тому, чтобы, пусть через усилие, привести себя в спокойное состояние, взвешивать слова, бросать взгляд со стороны на свои высказывания, перечитывать написанное; если найдутся люди, не согласные с автором, они, по крайней мере, поймут смысл авторского рассказа, авторских суждений и выводов.
Даже при внимательном отношении пишущего к тому, что выходит из-под его пера, даже если он даёт своей рукописи отлежаться и перечитывает написанное на свежую голову перед тем, как предложить её какому-то кругу читателей, не приходится рассчитывать на полное и верное понимание. Могут последовать отклики и интерпретации самые неожиданные. Как мы знаем, одни и те же рассуждения известных сочинителей и мыслителей, с виду вполне однозначные, подвёрстывались по необходимости к пылким здравицам или к печальным отпеваниям, вплоть до того, что утверждения переиначивались в опровержения, и похвала выдавалась за хулу. В советское время, в том числе в мои школьные годы, поэта Пушкина выставляли непримиримым врагом и обличителем самодержавия, с успехом приводя наглядные примеры из его стихов и прозы; сейчас мы слышим всё больше умилительных разглагольствований о том, каким последовательным монархистом был наш великий поэт, -- тоже с приведением доказательных цитат.
По ходу дела заметим, что творческий человек, предвидя посмертную славу, веря, что весь я не умру, душа мой прах переживёт, может ошибаться в значении своей деятельности и неверно объяснять причины, обеспечивающие долголетие его творениям; по крайней мере, лично я считаю ошибочными рассуждения Пушкина, перечитывая его раздумья в известном «Памятнике»:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу,
И милость к падшим призывал.
Народ складывается из разных классов и прослоек, имеющих свои вкусы и предпочтения, и у каждой личности своё понимание искусства. Будет преувеличением заявлять, что Пушкин любезен всему народу без исключения, но начнём с того, что не всё население поголовно читает его, хотя в соответствующей обстановке даже тот, кто не знает ни единой пушкинской строки, не желая расписаться в полном невежестве, скорее всего, выдавит из себя или даже бодро протараторит: я люблю Пушкина, великого русского поэта! Искренние и понимающие любители поэзии не стали бы хранить и перечитывать стихи Пушкина, хранить память о нём по прошествии одного, двух столетий только за то, что он многократно повторял в своих писаниях отвлечённое существительное свобода. Пробуждением добрых чувств и прославлением свободы на протяжении веков занимались тысячи и тысячи мыслителей и просветителей, священнослужителей и пламенных революционеров, агитаторов и пропагандистов (пропагаторов, как называли их во времена Петрашевского и Достоевского), свободу воспевали литераторы как талантливые, так и посредственные, но одними свободолюбивыми призывами и восклицаниями не обеспечишь себе место в истории и долгую искреннюю память в будущих поколениях.
Вспоминая частные случаи, мы должны признать: слушателям и читателям определённого склада бывают очень любезны изречения и призывы, по форме пусть даже корявые и примитивные, именно за то, что в них звонко выкрикивается о равенстве, братстве и свободе; ряды таких любителей уменьшаются или увеличиваются в зависимости от экономического и политического состояния в стране, от силы гнёта не столько на плечи, сколько на умы (гнёт может быть в своей стране, как в Советском Союзе в коммунистическое правление, но, как это бывает при подавленности и затемнении сознания, отсутствие свободы в своей стране выливается в стремление принести её всему человечеству; мы рьяно бросали камни в чужой огород, в трудовых коллективах на собраниях мы требовали свободы для пролетариев и чернокожих в капиталистических странах, для закабалённых и угнетённых народов в Азии, Африке и Латинской Америке). Поэт А. Н. Плещеев (1825-1893) в своё время прославился в определённых кругах, или, скажем лучше, в определённых кружках с текучим разномастным составом, возникших в России во второй половине 1840-х годов; члены этих собраний известны нам собирательно как петрашевцы. Число означенных вольнодумцев, кучковавшихся вокруг М. В. Буташевича-Петрашевского (1821-1866), не дотягивало до двухсот; люди в основном праздные, к труду не расположенные, семейными заботами не обременённые, они по какой-то причине, отчасти по вечному преклонению русских людей перед всем иностранным, прониклись верой и любовью к мечтаниям Шарля Фурье и на своих сходках горячо обсуждали, как бы устроить русскому люду счастливую жизнь по его французскому методу. В этой среде с жаром подхватили революционное восклицание Плещеева: «Вперёд! без страха и сомненья...» При этом кружковцы восхитились только одной фразой из стихотворения, состоящего из несколько строф. Они то ли не прочитали всё произведение до конца, то ли бегло пробежали его глазами, но никто из них как будто не вдумался, не захотел вдумываться в целое под впечатлением поразившей их частности.
Если даже не придираться особо, если подвергнуть поверхностному разбору то, что написал Плещеев, мы должны отнести сочинителя к тому разряду людей, которые, как говорится, без царя в голове. В виршах, явившихся в 1846 году явно в приступе вдохновения, зачин вроде как революционный, правда, святое искупленье, предвещаемое зарёй на небесах, похоже, подразумевает спасение свыше, с неба, откуда свобода будет ниспослана в осязаемом и съедобном виде -- как манна небесная посыплется она на головы народа (жившего, по утверждению А. С. Пушкина, под гнётом власти роковой).
Вперёд! без страха и сомненья
На подвиг доблестный, друзья!
Зарю святого искупленья
Уж в небесах завидел я!
Само движение вперёд не есть положительное явление, и его нельзя рассматривать как путь к чему-то вечно хорошему. День сменяется ночью, будет летняя пора с жарой, будет и зимняя с холодами; «всему своё время, и время всякой вещи под небом», и после относительно благополучных лет или десятилетий с приятным потреблением продуктов и услуг, с благоустройстом прилегающих территорий и украшением оных зелёными насаждениями обязательно наступает время убивать, разрушать, плакать и вырывать посаженное, приходит лихолетье, когда общество обуреваемо враждой и мщением, когда народ ищет и быстро находит врагов, мешающих нам жить, и кидается их бить. Как ни странно, набожный Екклесиаст со своими рассуждениями о текучести и непостоянстве жизни в большей степени диалектик, нежели русские марксисты-ленинцы, атеисты, напиравшие на приверженность диалектическому материализму: русские материалисты поставили себе конечную цель и совершенно серьёзно говорили о коммунизме как вечной общественно-экономической формации. Суть марксизма-ленинизма, вместо того, чтобы вычленять её из многословных и нудных трудов, написанных классиками этого единственно верного учения, можно уяснить, в общем-то, прослушав пару незамысловатых советских песен, вроде следующей, в коей утверждается вековечность коммунистического строя: «Будет людям счастье, счастье на века...»
К наступательным броскам вперёд призывают не только те, кто жаждет отхода от единовластия и произвола (который, признаем, не бывает повсеместным, безоглядным и беспредельным, даже если поэты и называют его властью роковой). Таким же лозунгом вперёд без страха и сомненья подогревают себя националисты, фашисты, расисты, террористы. Вспомним испанских конкистадоров, колонизаторов английских, французских и голландских: они, отбрасывая рассуждения и сомнения, шли дальше и дальше, вперёд и вперёд для захвата и освоения чужих земель, для покорения местных народов и своего обогащения. Приверженцы какого-либо прежнего диктаторского режима вспоминают твёрдые методы правления со скорой расправой над неугодными и инакомыслящими; желая восстановить старые порядки, они понимают невозможность повернуть время вспять, так что и они тоже стремятся вперёд, надеясь на, скажем так, восстановление прошлого в ближайшем будущем.
Можно ещё раз заподозрить размягчение мозга у стихослагателя Плещеева: подбадривая соратников на подвиг доблестный, он словно рисует лубочную пасторальку, где чистенькие парубки с ангельским взором, взявшись за руки, направляют стопы в ту сторону, где горит ясно солнышко, непременно под хоругвью с теми или иными сакральными символами -- в данном случае она именуется знаменем науки.
Смелей! Дадим друг другу руки И вместе двинемся вперёд.
И пусть под знаменем науки Союз наш крепнет и растёт.
В следующем четверостишии наш фурьерист-петрашевец вроде как определяет цель: разбудить спящих, сколотить из них рать и повести её в бой (спящие, проморгавшись, видимо, сразу, без страха и сомненья, кинутся в битву, не уяснив, за что и против кого она ведётся). Хотя и ожидается сражение, идущие на доблестный подвиг будут карать врагов не мечом, а, вы только послушайте и вдумайтесь: глаголом истины.
Жрецов греха и лжи мы будем Глаголом истины карать,
И спящих мы от сна разбудим И поведём на битву рать!
Не имело бы смысла вопрошать вдохновенного пиита, как он понимает истину, что такое святое искупленье, и кого считать жрецами греха и лжи. Здравомыслящий редактор в нормальном периодическом издании просто не пустил бы в печать сии рифмованные восклицания. Плещеевские вирши не стал бы переписывать себе в тетрадку, хранить и тем более заучивать наизусть ни один нормальный человек, хоть сколько разбирающийся в поэзии. Однако вирши отозвались в сердцах какого-то количества современников Плещеева, желавших как будто и не свержения монархии, а вот как бы нам пострадать за святую истину, как бы нам снести гоненье, взойти на эшафот или отправиться в Сибирь, а святое искупленье само собой грянет. Призыв вперёд без страха и сомненья стал любезен народовольцам, пришедшим на смену петрашевцам; нелепое и скверное сочинение Плещеева прослыло революционным гимном и русской марсельезой, подбадривавшей тех, кто принял решение карать уже не глаголом истины, а оружием, кто обращался не к праздным разночинным мечтателям, а к той части населения, которая была способна на
вооружённое восстание, которую не пугало кровопролитие:
На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш, марш вперёд,
Рабочий народ!
2
Множество свободолюбивых стихов из XIX века перепечатывалось и переиздавалось после революции, в советское время; достойные забвения, они навязывались нам в доказательство тому, что существовало в царской России мощное революционное движение. Надо признать, что мы читали их и без навязывания, пусть не особо восхищаясь, но всё же считая их поэзией; по крайней мере, насколько я помню, все эти марсельезы и варшавянки не вызывали недоумения или отвращения у советских людей. Имея подборку стихотворений А. Плещеева, изданную в 1975 году в серии «Поэтическая Россия», я нахожу в предисловии хвалу, воздаваемую поэту не за качество его стихов, а за гражданскую позицию. Признаётся, что его стихи были выдержаны в «условно-романтической, полной патетики, манере стихотворной речи, которая стала в те годы уже привычной и даже трафаретной». Если это трафареты, зачем переводить бумагу и воспроизводить их через сто с лишним лет? Но советский издатель уверял нас, что ценность поэзии в другом, она пленяет свободолюбивым пафосом. При этом издатель уверенно, с видом очевидца расписывал умонастроения столетней давности: будто бы вся читающая публика с горячими симпатиями встретила плещеевские вирши в 1846 году: «В восприятии тогдашнего читателя главным было другое. Пленял тот свободолюбивый, демократический пафос, каким было насыщено творчество молодого поэта. В таких плещеевских словосочетаниях, как заря искупленья, истина святая, любви ученья, жрецы греха и лжи, <...> читатель сороковых годов прошлого века видел протест против крепостнической русской действительности, призыв поэта к борьбе и обновлению. Читатель вникал в страстную проповедь общественного служения <...>.