Если мои рассуждения кажутся бездоказательными, поскольку не имеется правильно оформленных цитат и ссылок на каждое кем-то произнесённое слово, приведу, так и быть, пример с привлечением академических источников, нам сообщающих: 3 апреля 1821 года Пушкин, находившийся в Кишинёве, делает следующую запись в дневнике: «Третьего дни хоронили мы здешнего митрополита; во всей церемонии более всего понравились мне жиды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах -- со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движенья! Они боятся христиан и потому во сто крат благочестивее их».
Так написано, так, я считаю, и следует понимать: Пушкин, 30 марта 1821 года присутствовавший (не по своей воле, но по требованию начальства) на похоронах митрополита Гавриила (Банулеску), назвал евреев более благочестивыми, чем христиане. Читатели могут принимать во внимание или не придавать никакого значения тому, что поэту было 22 года; вообще, читатели имеют право оставаться в неведении, в каком возрасте автор сочинил то или иное произведение. В более зрелом возрасте Пушкин, возможно, выбрал бы иные слова и не такой саркастический тон, ну, а так мы судим по тому, что было им написано в том же апреле 1821 года в стихах -- в послании «В. Л. Давыдову»:
На этих днях, среди собора,
Митрополит, седой обжора,
Перед обедом невзначай Велел жить долго всей России И с сыном птички и Марии Пошёл христосоваться в рай...
Сын птички и Марии -- понятно, что Иисус Христос; митрополит Гавриил пошёл христосоваться с ним в рай потому, что смерть настигла его в преддверии Пасхи. Стихи забавные и... богохульные, иначе не назовёшь. Но есть категория людей, которым, как говорили в народе, мочись в глаза -- всё божья роса, они, даже выслушав стишок, будут и дальше излагать свою интерпретацию, что мнение о Пушкине как о безбожнике неверное, и он, именно Пушкин, заложил основы православной традиции в нашей литературе. Они останутся при своём мнении, даже если зачитать им другое стихотворение, написанное Пушкиным в том же апреле в пасхальный праздник: поэт христосуется с девушкой по имени Ревекка -- как предполагают литературоведы, дочерью какого-то трактирщика в Кишинёве, но обычному читателю нет нужды до того, кто являлся прототипом, он понимает, что Пушкин заигрывает с еврейкой, готов ради её поцелуев перейти в иудаизм и вручить ей ту часть тела, тот, так сказать, орган, который... как бы выразиться пристойнее... В общем-то, стихотворение не нуждается в пояснениях.
Христос воскрес, моя Ревекка!
Сегодня следуя душой Закону бога-человека,
С тобой целуюсь, ангел мой.
А завтра к вере Моисея За поцелуй я не робея Готов, еврейка, приступить --
И даже то тебе вручить,
Чем можно верного еврея От православных отличить.
Если судить непредвзято и спокойно, не впадая ни в очернение, ни в безоглядное восхваление, знакомство с произведениями Пушкина (включая дневниковые записи разных лет) не даёт оснований считать его верующим, тем более что он сам признавался в своём афеизме; его «Гавриилиаду» ещё можно считать юношеской выходкой, но «Сказку о попе и о работнике его Балде» он сочинил в зрелом возрасте, и незадолго до смерти, в 1836 году (19 октября), он пишет Чаадаеву, что религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам: «La religion est йtrangиre а nos pensйes, а nos habitudes»... Ежели мнение о поэте составлять, например, по следующей статье, напечатанной в газете «Независимая Молдова» в июне 2005 года, тогда, конечно, вы узрите в Пушкине истинного христианина: «Пушкин лично знал митрополита Гавриила. Ходил в его храм, на исповедь, к причастию, на молебен. Последний раз он был на исповеди и причастии 28 марта. И как истинный христианин, Пушкин отдал ему последнюю дань -- проводил в последний путь. Не формально проводил, а со всем уважением -- побывав даже на поминках и пожелав ему царствия небесного. И душа Гавриила ответила ему тут же добром: в одночасье, в ходе похорон митрополита, Пушкин стал известен всему Кишинёву. Этот город для него стал навсегда родным...»
13
Собираясь выяснить, в общих чертах, суть и цели текстологии, мы, обратившись к статье в Большой советской энциклопедии, увязли в критической проверке одного начального предложения; я отвлёкся на побочные рассуждения, растёкся мыслями по древу... Не мыслями, поправят меня, а мыслью, ибо фразеологический оборот -- устойчивое сочетание слов, его нельзя искажать, заменять одни слова (и словоформы) другими, ибо: «фразеологизмы возникли в результате длительного народного творчества и за много веков их использования, как огранённые отшлифованные кристаллы, приобрели свой чётко обозначенный состав».
Подобные красивые заявления, честно говоря, не приводят меня в священный трепет; я читал в очень старых собраниях пословиц и поговорок: «Слово как воробей -- вылетит, не поймаешь» и «Лес рубят, в нас щепки летят» -- что по смыслу отличается от тех вариантов, отшлифованных кристаллов с чётко обозначенным составом, которые на слуху сегодня. Для меня не имеет существенного значения: хоть мысль, хоть мысли, поскольку фразеологизм основан на неверном прочтении текста, он получил ошибочное толкование. В «Слове о полку Игореве» вещий Боян, как мы помним, если хотел сложить песню, «растекался мысию по дереву, серым волком по земле, сизым орлом под облаками». Песнопевец, нам понятно, сравнивается с волком, с орлом, третьим должно быть тоже живое существо; мысъ не может быть чем-то иным. Глагол течь значил бежать. Это значение мы встречаем и сегодня в просторечии: А где такой-то человек? Да утёк! Утёк значит убежал. Приведу несколько примеров из «Словаря» В. И. Даля: «Утекай, ожгу! <...> Утёк -- не хвались, а Богу молись. <...> Турки на-утёк пошли». Удачным примером из старых писаний будет, на мой взгляд, следующее предложение, взятое из сборника «Ложные и отречённые книги русской старины» (книги были собраны Александром Пыпиным и изданы в 1862 году в Петербурге): «И Соломон встал из-за стола, пустил из рукава мышь, и мышь по столу потекла и огонь погасила и свещу и потеху цереву». Смотрим только на мышь, на её действия, не вникая в смысл всей фразы (смысла, может быть, в целом, не имеющей): мышь побежала по столу. Точно так в «Слове о полку Игореве» говорится, что Боян быстрым зверком бегал по дереву; когда мне говорят, что здесь идёт речь о белке, я верю: если не мышь, пусть будет белка, но растекаться мыслью по древу -- нелепость хоть в прямом, хоть в переносном смысле. Неверная интерпретация явилась давно, её по какой-то причине поддержали очень уважаемые и почитаемые светила филологии, поэтому не буду развивать эту тему, избегая личных выпадов, повторю только, что я с недоверием отношусь к утверждению, будто истолкование текстов приводит к их пониманию.
Отвлекаясь на побочные рассуждения, растекаясь мыслью по древу, как неверно выражаются любители украсить свою речь мудрыми речениями, я несколько отвлёкся от первоначального замысла... Пожалуй, следует ознакомиться чуть подробнее с объяснением текстологии в Большой советской энциклопедии. Для этого не потребуется напрягать мышцы, снимая заново с библиотечной полки увесистый том: оказалось, что объяснение, напечатанное в энциклопедии, имеет широкое хождение, его, похоже, признали каноническим, повторяя прилежно во множестве исследований и в учебных пособиях. В одном пособии статья подвёрстывалась к теме, озаглавленной «Задачи текстологии как части литературоведения», тогда как в энциклопедии обсуждаемая дисциплина названа отраслью филологии; впрочем, если продолжить чтение, ниже сказано и о принадлежности текстологии к литературоведению, и, по большому счёту, нам не стоит вступать в долгое (и бесплодное) обсуждение дефиниций, рискуя завязнуть в дифференциации литературоведения и лингвистики.
«Как часть литературоведения, текстология состоит в обоюдной и взаимопроникающей связи с другими его сторонами -- историей и теорией литературы, и составляет источниковедческую базу этих наук. С другой стороны, текстология использует весь арсенал литературоведения и всех общественных наук. В качестве вспомогательных дисциплин привлекаются библиография, источниковедение, палеография, герменевтика, историческая поэтика, стилистика. В текстологии могут быть применены комплексные кибернетические, семиотические, вероятностно-статистические методы».
Похоже, я зря придирался к автору статьи, намекая, что своим нанизыванием родительных падежей он уходит от чёткой дефиниции. Прочитав целый абзац, мы не встретили нагромождений из существительных в косвенных падежах, всё ясно объясняется: текстология имеет связь и проникает в другие стороны литературоведения... Нет, не так, они взаимно друг в друга проникают: текстология в историю, также в теорию литературы; и те в неё взаимно; важно, что текстология -- основа, источниковедческая база для указанных наук, но и она пользуется всем арсеналом -- не этих двух, а всех общественных наук... Не всё так просто, как можно подумать, удовольствовавшись одной фразой, выхваченной из статьи: мол, клади перед собой рукопись и занимайся критической проверкой, организацией текста для его дальнейшей интерпретации. Становится ясно, что на текстолога не выучишься на каких-либо годичных курсах, требуется усидчивое освоение как основной, так и вспомогательных взаимопроникающих дисциплин, только что перечисленных, протирая штаны и юбки на университетских скамейках, простите, скамьях, не менее пяти лет. Я посмотрел, в каком году вышел том Большой энциклопедии; если в те годы уже применялись кибернетические методы, когда кибернетика была пусть не в зачаточном, но ещё в младенческом или подростковом возрасте, то сегодня, очевидно, студенту, мечтающему стать текстологом, требуется изучить в качестве вспомогательной дисциплины и кибернетику в её современном состоянии, иначе не удастся подключать к своим интерпретациям кибернетический метод.
Почему я иронизирую? Потому что при всём развитии науки и техники, при всём обилии методов, хоть кибернетических, хоть семиотических и вероятностностатистических, мы видим в издаваемых памятниках письменности опечатки, грамматические ошибки, отсутствие пояснений или пояснения с неверной интерпретацией того, что написал или имел в виду автор. Что хуже: в наше время преподносится в виде исторического факта то, что первоначально было слухом или сплетней. Очередной автор исследует сотни раз перелопаченный и пережёванный вымысел о том, что Александр I не умер в Таганроге, а удалился в Сибирь, основывая свои рассуждения на новом прочтении известных документов, ранее, по его утверждению, неверно интерпретированных; можно услышать, что идентичность Александра I и старца Фёдора Томского больше и не требует доказательств, это аксиома. Открывая новый выпуск какого-либо научно-популярного издания или даже чисто научного журнала, мы встречаем совершенно беспочвенные, но научные доводы к тому, что шекспировские произведения писал не Уильям Шекспир. Одни люди с учёными степенями доказывают, что живём мы по неправильному летоисчислению, ибо множество столетий куда-то потерялось по злому умыслу неких лукавых историков, тогда как другие, исследуя деятельность российских спецслужб во все времена и при всех правлениях, суживают свою задачу до обнаружения тайн и ужасных секретов России (пользуюсь словами Ф. М. Достоевского), и, среди прочего, скармливают читателям байки о жестокости С. И. Шешковского (1727-1794), который за годы службы в Тайной экспедиции собственноручно высек кнутом не менее двух тысяч человек -- при этом сообщается, что это свидетельство современников (ни один из которых не назван по имени). В основе открытий и разоблачений по поводу Шешковского -- недостоверные анекдоты про него, печатавшиеся в 1870-х годах для развлечения публики в «Русской старине». Как-то, открыв в книжном магазине красиво оформленный, изданный для широкого читателя сборник с объяснением имён, я узнал с удивлением, что имя Джульетта значит пушистая. В жизни встречаешь множество глупых людей и множество глупостей, к ним даже привыкаешь, но вдруг тебя неприятно изумляет: время наше считается просвещённым, но издатели подписывают в печать изрядное количество произведений письменности, которые в частностях и в целом являются галиматьёй. Оттиснутая на белой бумаге типографским способом, сброшюрованная, иногда продаваемая в очень представительном переплёте, галиматья получает статус печатного издания, на который кто-то будет ссылаться... Я не сумею сказать лучше, чем сказал однажды Пушкин: «Самое неосновательное суждение, глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии. Нам всё еще печатный лист кажется святым. Мы всё думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано!»
Во времена Пушкина никто не рассуждал о применении кибернетическо- семиотических методов для организации текстов; означенные методы в наши дни -- тема для схоластических рассуждений, практического применения они не имеют; если кто и пытается использовать их (нужно ещё разбираться, в какой форме, как именно) для интерпретации какого-либо непонятного, малопонятного текста, утверждая при этом, что удалось сделать однозначные выводы, мы сразу возразим, и мы уже привели некоторые примеры, что другие исследователи, исходя из своей предубеждённости, интерпретируя те же памятники письменности, с такой же уверенностью докажут нам что-либо иное или противоположное. Выше я высказался о словах урим и туммим: это предметы, но непонятно их значение и назначение; однако есть мнение богословов и филологов, что означенные слова следует понимать как свет и истина, и в качестве одного из веских доказательств нам предлагают взглянуть на герб Йельского университета: основанный, понятное дело, не дураками, сей всемирно известный центр науки и образования наделяет знаниями, тоже всем понятно, не лишь бы кого лишь бы как, и на его гербе изображена развёрнутая книга (вероятно, Библия), на развороте начертаны на иврите урим и туммим (не буду пытаться воспроизвести надпись подлинными еврейскими знаками), под гербом приводится латинский перевод этих знаков: Lux et Veritas. Такая текстологическая или, наверно, уже герменевтическая интерпретация звучит куда привлекательнее, нежели приземлённое объяснение, что это какие-то одёжные детали.
14
Филологические пособия и статьи в новое время, похоже, пишут только люди со страстной любовью к иностранным словам; это удивляет и настораживает, когда вы встречаете многочисленные дефиниции, номинации, контаминации, семы, лексемы, морфы и коннотации в материалах о русском языке и русской литературе, особенно о русском народном творчестве; навскидку выхватим из разных научных сусеков и коробов чуть ли не первые попавшиеся изречения: описание концептосферы русской народной сказки через лексикографическое описание концептов; в текстах русских сказок определяется национально-культурная специфика языковых средств актуализации как положительных, так и отрицательных качеств женщины в ее различных ипостасях, анализируются средства выражения национально-культурных коннотаций... Михаил Ломоносов, как о нём пишут хвалебно, был замечательным филологом, он создал первую научную грамматику русского языка; но сегодня у него не приняли бы к публикации ни одной статьи. Может быть, наш язык сильно изменился с тех пор, как М. В. Ломоносов в 1755 году описал его в «Российской грамматике»? Судя по темам научных статей, если судить всего лишь по названиям сегодняшних лингвистических исследований, язык невероятно усложнился, в нём открылись ранее неизвестные глубины, обнаружились тонкости, разглядеть которые удалось только в наши дни с помощью современной оптикоэлектронной техники. Возражу: язык не вещество, исследуя которое, мы докопались до атомов и электронов; какие-то слова русского языка вышли из употребления, какие-то вошли в употребление; изменился в какой-то степени синтаксис, изменилась орфография (кстати, в сторону упрощения); о фонетических изменениях судить невозможно, ибо у нас нет магнитофонных записей тогдашней речи. В целом язык менялся, как всё в живой природе постепенно преображается; реформа орфографии в 1918 году видится некоторым разгорячившимся патриотам, как называл их Гоголь, резким революционным скачком, трактуется ими как грубое волевое (и неоправданное) вмешательство коммунистов; но, если не впадать в квасной патриотизм, признаем, что реформа орфографии назрела эволюционно, о необходимости изменений говорил тот же Ломоносов в XVIII веке.