Коряки в отличие от чукчей не представляют собой в полном смысле единства как в языковом (наличие многих диалектов), так и в хозяйственном отношении. Традиционно разделяются, как и чукчи, на две основные группы: оленных и береговых. Береговые коряки в большей степени подверглись русификации. Процесс объясачивания у коряков проходил медленно из-за их активного сопротивления, но к середине XVIII века, не без влияния участившихся к тому времени набегов чукчей, он в основном завершился. Кереки, которых иногда считают одним из подразделений коряков, и эскимосы, представляющие вместе с алеутами особую языковую группу, большая часть которых расселена по арктическому побережью Северной Америки и в Гренландии, особого значения для развития русско-туземных связей не имели.
Мировоззрение оленевода, китобоя, воина формировалось в тесном отношении с природной средой, с особенностями хозяйственной деятельности. Необходимость четкой ориентации на тех обширных пространствах, где происходила кочевка, развивала наблюдательность, порождала богатейшую топонимику (см.: Леонтьев, Новикова 1989). Жизненно важные предметы и явления, от которых в той или иной степени зависел успех деятельности, получали свое специальное название, доля обобщающих слов при этом была значительно меньше, что, как известно, весьма характерно и для профессиональных жаргонов. Так, для русского нарта и есть нарта, а для коряка это может быть несколько разных слов, отражающих особенности ее использования, изготовления: ездовая, грузовая, для перевозки посуды, для перевозки шестов юрты, для перевозки детей, легкая нарта для спортивных состязаний, чукотская нарта (Виноградов и др. 1968: 291-292). В то же время в языке имеются и обобщающие слова. Так, чукчи и коряки многие соседние народы, не исключая друг друга, называют общим словом со значением «чужой, противник», добавляя соответствующие определения: настоящий, огнивный, бородатый и т. д.
Зависимость от капризов природы вела к ее одухотворению, наделению окружающего мира свойствами субъекта - духа, часто представляемого в виде какого-то животного, а иногда в человеческом образе. Сама эманация добра и зла зависела от состояния того или иного предмета или явления. Расположение какого-либо духа или его гнев, пусть даже вовсе не мотивированный, могли оказать решающее воздействие на успех охоты и лечение болезни. Со временем выработались специальные процедуры умилостивления, задабривания духа либо непосредственно путем жертвования, либо с помощью посредника. Охранительную функцию у чукчей выполняли, например, собаки, различные амулеты, но специальная процедура требовала особого ритуала, каковым стало камлание. При этом не всегда это выполнялось «профессионалом», допускалось и семейное шаманство, когда один из членов семьи мог совершать камлание. Тотальное включение всех принимающих в этом действе участие чем-то напоминало коллективный транс или сеанс коллективного гипноза и производило на русских, впервые наблюдавших подобного рода мероприятия, неизгладимое впечатление (Шведе 1948: 183, 372). Однако чаще всего шаманами становились особые люди. С. А. Токарев считает, что шаманы, как правило, нервнобольные люди, отличающиеся умением произвольно вызывать у себя состояние припадка (Токарев 1990: 279-280). Это не во всех случаях так (Басилов 1984: 141). Произвольная настройка и последующий вполне нормальный «самоотчет» могут быть лишь у вполне здорового человека, обладающего психотехнической способностью введения себя в нужное состояние и соответствующими личностными характерологическими задатками. Если и можно говорить о «заболевании», то лишь о таком, которое обычно называется «пограничное состояние». Вполне сложившейся системы шаманство не представляло и использовалось чаще при лечении болезней, а в промысловой деятельности довольно развитые представления о сверхъестественном играли менее заметную роль (Арутюнов 1991: 108). Шаманство способствовало в какой-то степени кодификации мифологических и космологических представлений, а благодаря «самоотчетам» создавало зону их ближайшего развития.
Русским шаманство чем-то напоминало заговоры, поскольку речь шла о «налаживании» отношений с чем-то или кем-то потусторонним. Они легко усвоили это явление культуры и часто прибегали к помощи шамана в трудных случаях. Разделение на три мира: тот, где живут люди; верхний, где живут предки или добровольно умершие; нижний, где обитают злые духи (кэле) и умершие по болезни, - было вполне понятно и для русских поселенцев, было близко их собственным представлениям о мире, что также способствовало установлению культурного диалога. Свидетельством этого могла быть картина сотворения мира. Творец поручает Ворону «продолбить зарю», но тому сделать это не удается, за что он изгоняется (Крушанов 1987: 87-88). Ворон совмещает затем в себе черты культурного героя и демиурга, он в том числе завершает и улучшает уже созданное. Когда появляются русские, то одним из «творений» становятся и они: их создают из забытого на стойбище огнива (Богораз 1934: 7; Крушанов 1987: 88). Творец является, в сущности, не столько субъектом творения, сколько его инициатором (ср.: Любимов 2014: 28). При этом в его функции может выступать и совершенно случайный герой, как в сказке о непослушной дочери. Контаминация черт демиурга и культурного героя и вычленение некоего анонимного Творца, думается, могли произойти под влиянием христианского мировоззрения.
Проблемы Крайнего Северо-Востока во многом сходны с ситуацией в Сибири в целом. Переселенцы значительно увеличили население региона, которое за 300 лет после присоединения выросло в 67,5 раза. К середине XVIII века русское население почти сравнялось, а к началу XIX века уже в 4 раза превосходило местное. Несмотря на абсолютное увеличение коренного населения, к концу XIX века его доля составляла всего 15 % (Шунков 1974: 232).
В начале колонизационного периода центром всей Сибири был Тобольск. Оттуда посылались отряды служилых и осуществлялось управление расширяющейся империи. В составе служилых, помимо казаков, были представители духовенства и своего рода чиновной администрации. С их помощью устанавливалась и распространялась государственность. Если в Средние века «личность не была индивидуализирована и оставалась теснейшим образом связанной с коллективом, группой, неотделимой частью которой она являлась» (Гуревич 1984: 198), то это не относилось к воину, ибо он «должен был полагаться на собственные силы, мужество и боевой опыт» (Там же: 212). Эпоха присоединения Сибири сохранила огромное число имен конкретных людей. Значительный сдвиг в общественном сознании нашел свое выражение и в литературе (Ромодановская 1994: 4).
Кроме своих служебных обязанностей первопроходцам приходилось решать большой объем бытовых задач, обладать качествами путешественника, иметь навыки строительства, заниматься охотой и рыболовством, быть просто выносливыми и сильными людьми. Внутренняя иерархия в военном гарнизоне была довольно четкой. Высший чин служилого, как правило, «по отечеству» - сын боярский, остальные - «приборные»: сотники, атаманы, пятидесятники, десятники и рядовые казаки. Но даже в столь организованном войске нельзя было говорить в полном смысле о круговой поруке и единоначалии. Практически получалось, что каждый казак нес ответственность лично перед государем за исполнение своих обязанностей, за что и получал соответствующее жалованье. Укрепление личной зависимости способствовало распространению центральной власти на вновь присоединенных землях.
Постепенно расширяющаяся территория требовала и административного управления. Из Тобольска направлялись в разные концы отряды служилых людей. В Якутский острог, ставший центром всего Северо-Востока, в 1638 году был послан отряд во главе с воеводами П. П. Головиным и М. Б. Глебовым. Он состоял из 400 человек. В их задачи входило приискание новых земель и сбор ясака. Нетрудно представить, сколь малы были силы этого аппарата государственной власти на столь обширной территории, тем более что значительная часть этих сил направлялась в остроги и зимовья, а в самом Якутске оставалось около 50 человек (см. рис. 3).
Рис. 3. Карта ямских путей, учрежденных при Петре Великом
Постоянные разъезды и длительные отлучки по нескольку лет, хроническое недополучение жалованья и сложности доставки по назначению собранного ясака не давали ожидаемого эффекта от присоединения земель и создавали лишние трудности для служилых людей. Несмотря на строгие предписания «не обижать ясачных людей», служилые люди часто прибегали к насилию, а соревнующиеся между собой «ватаги» служилых людей нередко брали ясак с одного и того же по нескольку раз. Охотники за ясаком иногда намеренно создавали поводы для усмирения «ратным боем», захватывали добычу, в том числе жен и детей инородцев («ясырей»), а затем перепродавали. Захватывали аманатов из «лучших людей» и тем лишали племя наиболее умелых охотников, оленеводов, способствуя сокращению численности аборигенов (Туголуков 1979: 20). Также нередки были раздоры в среде самих служилых (Белов 1948: 103).
Служилые люди обычно жаловались на голод и нужду, обращались с просьбами увеличить жалованье, повысить в чине. В челобитных многое обычно преувеличивалось, поскольку казаки вполне могли возместить свой ущерб за счет ясачного населения. Об этом говорят, например, взятки, которые брали воеводы при посылке служилых по зимовьям (Сафронов 1978: 89-90). И все же трудностей было достаточно.
Несмотря на безусловные выгоды от освоения новых территорий, правительство не спешило вкладывать средства в это важное дело. Не потому, конечно, что не понимало, а просто таковых средств было недостаточно. Главной заботой правительства оставалось обустройство менее отдаленных и более прибыльных районов, а также создание собственной сибирской продовольственной базы. При этом оно не отказывалось и от дальнейшего расширения территории и приведения «под высокую руку» государя новых подданных. Все попытки якутских воевод увеличить штат гарнизона не увенчались успехом. Когда в 1677 году тунгусы побили казаков, шедших из Якутска в Охотск, и захватили государевы товары, хлеб и вооружение, а затем около тысячи тунгусов обложили Охотский острог, воевода Ф. Бибиков смог послать на выручку осажденным всего лишь 60 человек. «В записках служилых людей отдельные вооруженные столкновения усердно раздувались с целью получения награды за боевые заслуги. Если же внимательно отнестись к имеющимся данным, то становится ясно: столкновения русских отрядов были незначительны. Отряды из 5-10 человек совершали путь по тайге и возвращались, собрав ясак. Русские одно-дворные и двудворные деревни в Ленском крае существовали среди якутов десятилетиями. Это возможно лишь в условиях мирного сосуществования, а не при ожесточенных сражениях» (Шунков 1974: 350). Также важно отметить, что русские переселенцы легко осваивали иную культуру, язык и опыт жизнедеятельности коренных жителей.
Состав служилых людей был разнороден. Помимо собственно казаков, если иметь в виду лишь массовую их часть, в службу верстались многие ссыльные, включая принявших православие иноземцев. «Серьезным пополнением по большей части низших разрядов служилых людей (казаки) были ссыльные “немцы” (иноземцы), черкасы (украинцы) и “литва” (выходцы из Польско-Литовского государства). Для привлечения дополнительной военной силы в Западной Сибири был создан особый разряд служилых людей - служилых татар» (Гольденберг 1990: 73). Из 124 ссыльных в Тобольск с сентября 1641 года по апрель 1642 года на службу были поверстаны 80, на пашню - 28 (Сафронов 1978: 34). Если учесть, что многие отправленные на пашню бежали в служилые, потому что им пашенная работа «не за обычай» (Там же: 37), то, следовательно, основная масса ссыльных отправлялась на службу. К этому нужно присовокупить практику заместительного найма. Сибирские казаки неохотно шли на службу из-за тяжелых условий ее прохождения в отдаленных местах Сибири, но могли нанимать вместо себя кого-либо другого. Число наемщиков было внушительным. Из привезенных в 1648 году в Якутск 50 казаков половина была наемщиками (Шунков 1974: 59). Число наемщиков увеличивалось за счет нанятых по пути следования к месту назначения из-за болезней. По каждому случаю составлялась ручательская запись: «Се яз Федор Кузьмин сын Важенин, гулящий человек, дал есьми настоящую запись Енисейского острогу служилому человеку Онтипе Иванову: я нанялся у него в его место на службу и служити мне за него всякая служба зимою и летом, и нартою и на лыжах, с ыными енисейскими служилыми людьми, куда пошлет атаман Осип Галкин. Служити мне за атаманом Галкиным и служилыми людьми до перемены, как в Якутский острожек перемена будет атаману и служилым людем. Найма взял 21 пуд муки ржаной, топор, 4 безмена сала говяжья, 4 безмена толокна, 4 безмена круп» (Сафронов 1978: 60). К служилым людям присоединялись промышленные, по своей воле становившиеся охочими служилыми людьми. Как видим, служилые на самом деле рекрутировались не только из приборных, но иногда из совершенно случайных людей, каковыми могли быть не только русские, но и ссыльные иноземцы.
Основной центр формирования служилых отрядов - Тобольск, затем эта сфера расширяется и людей набирают из Березовского и Енисейского уездов. Ссыльные начинают прибывать в более отдаленные районы, туда же наезжают промышленники, возникают крестьянские волости, а кое-где и посады. Формируется русское население, за счет которого можно пополнять состав служилых людей. Некоторая часть нерусского населения принимала православие и таким образом также могла быть поверстана в службу (Сафронов 1978).
Взаимоотношения новопоселенцев и местных аборигенов всегда основывались на предшествующем опыте людей.
Взгляд на другого человека и способность понять его и даже пожалеть, при этом получив полезную информацию, просматривается в расспросных речах, из которых выясняется, чем интересовались русские. Информаторами были либо аманаты, либо просто ясачные люди. «Прежде всего рассказывали о себе, какого они племени или рода и как зовутся, где живут, как далеко простираются их владения, кто у них главный, чем занимаются, какой образ жизни ведут, есть ли хлебопашество, с кем торгуют и чем, как строят дома, во что одеваются, какая у них вера и т. п.» (Там же: 85). Со временем меняется и «отчет» первопроходца: «Да на той же де Колыме в сторонней реке, прозвищем на Чюхче, а пала де та река Чюхча в море своим устьем, с приезду по сей стороны Колымы реки, а по той де реке Чюхче живут иноземцы свой же род, словутчюхчи, то же что и самоядь, оленные, сидячие ж... И те де чюхчи по сю сторону Колымы от своего жилья с той речки зимою переезжают на оленях на тот остров одним днем и на том де острову они побивают морской зверь морж и к себе привозят моржовые головы со всеми зубами, и по своему де они тем моржовым головам молятца... а у тех де чюхчи соболя нет, потому что живут на тундре у моря, а доброй де самой черной соболь все по Колыме» (Богораз 1934: 33).
Развитие отношений шло по направлению расширения торговли и обмена. Хотя сама торговля происходила по большей части путем натурального обмена русских товаров на меха и «моржовый зуб», но ее результатом было развитие у аборигенов потребности в этих товарах. Железные и медные котлы, ножи, табак стали для туземного жителя столь же необходимы, как и продукты их хозяйства. С XIX века на Чукотку начинает проникать спирт, причем как с русской стороны, так и от американцев (Богораз1934: 62). Находясь под воздействием двух цивилизаций, аборигены высказывали недовольство и той и другой. Если береговые жители имели претензии к американцам и, напротив, считали русских лучшими партнерами, то анадырские жители высказывали прямо противоположное суждение (Там же: 77-78).