Кризис идентичности обычно разрешается в возрасте поздней юности. Отсюда преимущественно юношеский и молодежный состав террористических организаций. С возрастом готовность совершать террористический акт существенно падает.
Таким образом, террористы рекрутируются из людей, ищущих опору в жизни и находящихся в состоянии повседневного, бытового ужаса. Причем «ужас может проснуться в безобиднейших ситуациях» (М. Хайдеггер). Идентифицируя себя по отсутствию идентичности, люди такого типа отождествляются и ассоциируются с такими же людьми, а затем в качестве коллективных субъектов Хаоса, Безосновности и Бездны отождествляют в террактах с собой других людей, ввергая их в состояние ужаса. Делая их своими, террористы выступают как освободители других и посредством других – освободителями себя.
Герои-избавители, разрушая текущий порядок, лишают людей привычных оснований бытия. Вместе с тем, многоуровневая организация порядка (порядка порядков) открывает скрытые основания бытия. Поэтому «когда ужас улегся, обыденная речь обычно говорит: “что собственно было? Ничего”» (М. Хайдеггер). Поэтому герои-избавители выступают героями-основателями, открывающими все более и более глубокие основания бытия миропорядка.
Соответственно терроризм далеко не всегда и не всеми оценивался отрицательно. Террор не только рассматривался как одна из приемлемых форм противоборства, но и лежал у истоков многих государств. Известный просветитель XVIII в. Монтескье описывал террор как повседневную практику деспотических государств. Субъекты ряда буржуазно-демократических революций (Англия, Франция, Россия и др.) и национально-освободительных движений (Алжир, Израиль, Ирландия, Италия, Польша, Палестина, Турция, Чечня) обращались к тактике терроризма. В этих государствах образ террориста ассоциировался с образом героического борца за свободу, а субкультура терроризма становилась образцом для подражания в новой организации культуры.
Только после Второй мировой войны во многих странах Запада террор перестает восприниматься как легитимная форма политической борьбы, оценивается как общественно опасное явление и криминализируется. Террор вытесняется за пределы правового поля и зачастую приобретает латентные формы. Напомним, что аналогичной переоценке в историческом процессе подверглись геноцид, рабство, тирания, пиратство и т. п.
Только начавшийся в последние десятилетия процесс вытеснения террора из политического оборота не является устойчивым. Политические субъекты могут открыто прибегать к терроризму, но не признавать этого. Они также могут поддерживать террористов опосредованно, в качестве спонсоров или «симпатизантов».
Тотальность террористических практик (аксиома: «виновны все») порождает своеобразный эффект отдачи (бумеранга) в системной динамике террористической деятельности: террор порождает контртеррор.
Возникновение эффекта отдачи может быть интерактивным, когда террор (прямо или системно) со стороны одного политического субъекта вынуждает противоборствующую сторону также обратиться к тактике террора (по формуле: «Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас»). Это оборачивание метода.
Эффект интерактивности вплоть до настоящего времени слабо учитывается в предотвращении террористических проявлений. «Как показали исследования, – пишет В. Ф. Антипенко, – принципиально важным для формирования эффективных международно-правовых антитеррористических норм оказалось именно соблюдение равных требований к субъектам террористического процесса» 5. Антипенко интерпретирует терроризм как международный социальный процесс, в котором хотя бы одна из сторон использует террористические акты. Поскольку действия той стороны, от которой исходят террористические акты, очевидны, подчеркивает он, то на нее и обрушивается вся мощь международного и внутригосударственного права.
В качестве субъектов-носителей террористического процесса В. Ф. Антипенко предлагает рассматривать обе конфликтующие стороны, которые должны разделить общую ответственность за создание условий для возникновения и эскалации терроризма. Этот подход отвечает, по его мнению, доминирующим в последнее время в международном праве принципам общей ответственности государств и народов за возникновение катастрофогенных планетарных предпосылок 6.
Возникновение эффекта отдачи может быть следствием оборачивания средств. Известный «стокгольмский синдром» отождествления террористов и заложников является двояким. Не только заложники могут идентифицироваться с террористами, но и террористы идентифицируют с себя с жертвами. В результате террористические практики выходят из-под контроля породившего их политического субъекта и переходят под контроль политического контрсубъекта.
Таким образом, любые действия политического субъекта, которые типизируются его контрсубъектом как террористические, неизбежно приведут к контртеррору. Соответственно террористическая деятельность противника должна рассматриваться как реакция, инициированная террористическими акциями со своей стороны.
Квалификация некоторого факта как факта терроризма является субъектно относительной и определяется социокультурным архетипом восприятия ужаса. Состояния ужаса спорадически возникают в самой массовой общественной практике, в том числе вследствие проведения социальными контрсубъектами отдельных акций, в которых не усматривается (в силу специфики собственных арехтипов восприятии) ничего страшного. С недостаточным учетом социально-психологического эффекта рутинных практик, возможно, связана генерация и эскалация террора.
На данную закономерность обращает, в частности, внимание В. Ф. Антипенко: «К сожалению, эскалация терроризма обусловливается неэффективностью международно-правовых актов, принимаемых в сфере борьбы с терроризмом. По своему содержанию они не предполагают эффективного воздействия на направленность международных социально-политических и экономических процессов, образующих основу для активизации терроризма… Международное право в сфере борьбы с терроризмом концептуально не определилось в исходной оценке общей ответственности международного сообщества за создание условий и возможностей для возникновения и распространения терроризма, а также для реализации террористических актов как таковых. Упорно избирая полем своего регулирования лишь тот сегмент терроризма, который связан в основном с объективной стороной преступных действий террористов, международно-правовые акты оставляют без должного внимания те политические, социальные и экономические аспекты международных отношений, которые порождают и усиливают террористические процессы во всем их многообразии и сложности» 7.
Террористические реакции современности, как правило, являются отдаленным и многократно отраженным от различных субъектов историческим эхом социокультурных практик террора далекого и недавнего прошлого. Поэтому в стратегической превенции террора существует проблема самоконтроля политической деятельности, долгосрочного расчета функции отклика в политическом пространстве легитимно предпринимаемых террористических действий.
Эффект бумеранга позволяет политическому субъекту использовать террор контрсубъекта как внешнее средство решения внутриполитических задач. Благодаря этой возможности в структуре политического субъекта содержится внутренний контрсубъект, выступающий спонсором или симпатизантом внешнего терроризма.
Поскольку внешний террор используется как инструмент разрешения внутриполитических противоречий, то его превенция достигается эффективным самоконтролем политического субъекта. В противном случае внешняя террористическая активность оказывается предвестником ротации элит в составе политического субъекта.
Оружием массового поражения, используемым террористическими организациями, является общественный резонанс, вызываемый чувствами страха и ужаса, которые распространяются и многократно усиливаются средствами массовой информации. Широкое освещение своей деятельности террористы рассматривают как самое важное вознаграждение, поскольку оно позволяет оказать влияние на массовое политическое сознание и дестабилизировать его.
Для предотвращения фобийных реакций населения на информационно-психологическое воздействие террористических актов на «болевые точки» общественного сознания может быть использовано только информационная блокада. Для этого необходимо, чтобы любой террористический акт был подвергнут максимально быстрому и тотальному вытеснению из памяти людей. Информация о нем должна подаваться в строго дозированном объеме и в течение строго ограниченного промежутка времени.
Политический этикет не должен допускать использования террактов в качестве информационных поводов в публичной политике: в целях консолидации общественного мнения при принятии непопулярных решений, для проведения предвыборных кампаний, повышения персональных рейтингов. Оправданным признается переход к суду военного трибунала по отношению к террористам.
Прогрессирующее отчуждение от терроризма, его делегитимизация имеет объективные основания. Становление целостного, взаимозависимого мира определяет неэффективность ряда форм политической и вооруженной борьбы (например, ядерной войны), ставящих под угрозу существование человечества в целом. Поэтому понижение уровня организации противника в рамках ликвидации прежнего мирового порядка рефлексивно влечет упразднение и субъекта терроризма. Глобальная неэффективность терроризма требует целенаправленной реализации тактики его сдерживания, локализации в отдельных очагах, деструкция которых не влечет за собой глобальных последствий.
Косвенным признаком начавшегося перехода терроризма в регрессирующую политическую форму является рост числа женщин в составе террористов. Как и в любой другой сфере общественной деятельности, переход мужчин из террористической деятельности в другие сферы занятости является признаком снижения сравнительной эффективности этой деятельности и более высокой перспективности иных форм политической борьбы.
Наметившаяся в долгосрочной перспективе тенденция снижения политической эффективности терроризма требует содействия, которое может быть реализовано: а) рутинизацией текущей практики противодействия террористической деятельности, б) урегулированием проблем в рамках иных форм политических взаимодействий. Террор должен оказываться все менее и менее политически продуктивным.
Тактика сдерживания и локализации террора является необходимой, но недостаточной в борьбе с ним. Более того, она может рассматриваться как объективный фактор эскалации терроризма. «…В ряде случаев политические решения, различного рода финансово-экономические шаги и санкции, а также международно-правовые акты лишь усиливают конфликтность и тем самым выводят терроризм на более высокий уровень эскалации», – отмечает В. Ф. Антипенко 8. Проблема на его взгляд оказывается в ином: «Если прибегнуть к абстрагированию и беспристрастно оценить состояние международного права в сфере борьбы с терроризмом, то можно прийти к парадоксальному выводу о том, что человечество на самом деле не желает изменить существующее положение дел и ликвидировать терроризм» 9.
Уровень террористической активности, формы и интенсивность ее проявлений определяются, по-видимому, состоянием субъектности человечества, структурой и содержанием его ценностных ориентаций. Как показывает историческая практика, ведущей тенденцией в развитии правоохранительной деятельности социального организма как целого является его гуманизация. Единственно эффективной альтернативой террору выступает ненасилие.
Снятие террористических практик в рамках нравственного прогресса общества становится объективным фактором редукции терроризма, индуцируемого у контрсубъекта. Активную нравственную коммуникацию между субъектами, практику «делания добра» следует оценивать как значимое социальное взаимодействие, нейтрализующее системный, фоновый терроризм. Поэтому этические инновации, моральная кодификация социальной деятельности и нравственный прогресс представляются магистралью в политике нейтрализации как терроризма, так и преступности в целом.
В последние десятилетия территория Сибири и Дальнего Востока была зоной, свободной от терроризма. Отсутствие открытых террористических проявлений было во многом обеспечено благодаря активной деятельности органов государственной власти по профилактике и предупреждению террористической деятельности. По сообщениям СМИ, в ряде регионов Сибири на стадии приготовления были предотвращены диверсионные действия, которые могли иметь общественный резонанс в качестве террористических актов.
Таким образом, нельзя утверждать, что поддерживаемая в настоящее время стабильность оперативно-политической обстановки сохранится в ближайшем будущем. Объективная динамика геополитических и геоэкономических процессов ведет к перемещению узлов противоречий и линий напряженности, что не исключает распространения террористической активности на данной территории, а также возникновения местных региональных очагов терроризма.
В Сибири обозначилось действие следующих тенденций, формирующих конфликтный потенциал, который имеет потенциальную возможность приобрести террористические формы проявления.
1. Северная ориентация миграций и встреча на территории Сибири миграционных потоков из Центральной Азии и Китая могут привести к распространению террористической активности из южных очагов терроризма (например, уйгурского терроризма).
2. «Разогрев» Южной дуги нестабильности (от Филиппин до Северной Африки и Балкан) делает выгодным смещение геоэкономического потенциала транспортных мостов и топливно-энергетических баз в Северную Евразию, вследствие чего она может стать привлекательным объектом для атак террористов. Вероятность таких действий применительно к объектам нефтепромышленного комплекса Ханты-Мансийского автономного округа – Югры – давно обсуждается в зарубежной литературе 10, а правоохранительные органы Югры, по сообщениям СМИ, возможность таких действий воспринимают всерьез.
3. Фундаменталистская ориентация в исламе стимулирует и этнический фундаментализм, который в варианте пантюркизма вовлекает тюркские народы Южной Сибири, а также те народы, в этногенезе которых тюркская компонента была существенной (буряты, якуты). Алтайский очаг этногенеза считается исторической прародиной тюркских народов, поэтому вполне понятным с историко-психологической точки зрения становится паломничество из всего тюркоязычного мира к священной родине предков и желание контролировать ее.
Большой резонанс в этом отношении имела деятельность лицеев, организованных при участии негосударственных организаций Турции. В 1993–2003 гг. в Сибири действовали бурятско-турецкий, хакасско-турецкий, саха-турецкий и тувинско-турецкий лицеи. Лицеи имели элитарный характер. Многие предметы преподавались на английском языке. Лицеисты изучали и турецкий язык. Каждое лето отличники выезжали за счет турецкой стороны на отдых в международные лагеря в Турцию, а выпускники получали возможность бесплатно поступить в турецкие вузы 11. Турция известна как страна-спонсор исламского терроризма. Поэтому ее активность в сфере образования тюркских народов Сибири вызывает определенное беспокойство, тем более что основной кадровый потенциал террористических организаций формируется, как правило, на базе специалистов с высшим образованием.
4. В 1990-е гг. коренные народы Сибири стали объектом устремлений также:
– США, содействующих через фонд Сороса, фонд «Евразия», фонд «Открытая Сибирь» деятельности национальных организаций и общественных объединений;
– Канады, по линии Канадского агентства международного развития реализующей разнообразные проекты по содействию формирования правового статуса коренных народов в системе федерализма (в том числе во взаимодействии с Сибирским федеральным округом);
– Франции, при участии которой в Санкт-Петербурге создан Государственный полярный институт, готовящий по целевому набору кадры управления из представителей коренного населения Сибири;
– Германии, финансирующей исследования языков и социальной ситуации коренных народов Среднего Приобья и Южной Сибири;
– Китая, финансирующего обучение и стажировки молодежной элиты коренных народов в своих высших учебных заведениях.
Ведущие государства мира, международные и зарубежные организации активно работают с коренными народами Сибири, вкладывая в них значительные средства и ожидая соответствующей отдачи. Стимулируя этническое самосознание коренных народов, субъекты заинтересованности формируют ориентированные на них национальные элиты и соответствующие сферы влияния. Конфликтный потенциал этнического сепаратизма, как показали, например, события в Тыве в начале 1990-х гг., может стать источником этнотерроризма.
Особую опасность также представляет возрождение уходящей корнями в историю традиционной межэтнической розни и напряженности между отдельными родоплеменными группами и народами Сибири.
5. Не исключено также образование местных очагов терроризма в проблемных районах Сибири (например, отдельные районы Кузбасса), а также среди социальных слоев с высоким протестным потенциалом, способным перерасти в террористические действия (например, «седая революция» пенсионеров, образование организаций, аналогичных «Седым пантерам» в США).
6. Южная Сибирь из зоны наркотраффика постепенно трансформируется в региональную базу производства наркотиков и наркобизнеса, доходы от которого, как известно, являются одним из основных источников финансирования деятельности террористических организаций.
Истоки, механизмы, конкретные формы проявления, возможные масштабы и исторические перспективы действия указанных тенденций требуют проведения оперативных социально-гуманитарных исследований с разработкой прогнозов и практических рекомендаций по следующим направлениям:
1. Миграция и социокультурная адаптация населения на территории Сибири.
2. Международные связи и отношения в деятельности органов власти и местного самоуправления, общественных организаций регионов Сибири.
3. Этносоциальные конфликты и этнополитические движения в Северной Евразии.
4. Новые религиозные движения и межконфессиональные отношения в районах старого и нового промышленного освоения.
5. Хозяйственно-культурные типы и состояние жизнеобеспечения населения конкретных районов Сибири.
Терроризм является формой политической деятельности, опирающейся на точный расчет ближайших и отдаленных политических последствий системно организованной последовательности точечных воздействий на массовое сознание. Одной из особенностей терроризма как социального явления, в отличие от геноцида, партизанской войны и диверсий, является его опора на определенную научную базу.
Исторически феномен террора связан с деятельностью людей, причастных к науке. К их числу принадлежит, например, ученик Сократа Алкивиад, развернувший в числе 30 тиранов первую известную в истории кампанию массового государственного террора, жертвами которого стали около 10 % населения Афин.
Великая французская буржуазная революция, известная своим якобинским террором, определяется как «революция юристов», составивших основную часть депутатов Национального собрания. Повторимся и напомним, что одна из сентенций римских юристов гласила: «Pereat mundus, fiat iustitia» («Пусть восторжествует справедливость, даже если для этого погибнет мир»). Изобретение гильотины стало техническим обеспечением этой формулы права.
Субъектом народовольческого террора была разночинная интеллигенция, которая в университетских научных кружках и домашних лабораториях отрабатывала идеологию и технологию террора.
С тех пор и до настоящего времени гуманитарная и научно-техническая интеллигенция, студенческая молодежь составляют кадровый костяк террористических организаций по всему миру. В массовое сознание активно внедряется образ ученого, несущего угрозу миру (отметим, например, серию художественных фильмов о Джеймсе Бонде). Исследователи действительно сотрудничают, по убеждению или принуждению, с террористическими организациями, научно обеспечивая их деятельность.
Сами по себе достижения науки имеют двойственное назначение (греч. «фармакон» – лекарство, яд), поскольку идут не только на пользу, но и во вред человеку и обществу. Научное знание изначально несло в себе элемент неизведанного, определенного страха, в известном смысле ужаса, так как выходило за пределы традиционных запретов и сталкивалось с прежде незнаемым. В ужасе перед учением бесконечности миров на костре сожгли Дж. Бруно.