Как я показываю в статье «Сущность и тайна музыки» чистая музыка не имеет значений, зато имеет собственный энергетический заряд, самодвижение, собственную жизнь, т.е. образует самостоятельную реальность. Несомненно, музыка работает и на личность (отсюда ее психологизм), и на социальность (музыка как язык и грамматики, как техника), и духовную сферу человека. Как следствие, музыка развивается и как форма психической жизни, и как форма жизни социальной и духовной, но она никогда прямо не совпадает с указанными тремя реальностями (психологической, социальной и духовной). Это одно из обстоятельств, почему композиторы, исполнители и слушатели ощущают музыку как самостоятельную реальность с собственными законами развития [3].
Итак, от личности к произведению судить трудно, мы можем понять лишь отдельные моменты творчества автора. Взаимоотношения между личностью композитора и музыкой несимметричны: музыка живет его жизнью, композитор ей служит. Личность композитора, захваченная и направляемая музыкой, часто (но не всегда) слабо связана с другой его личностью ? обычной, немузыкальной. Поэтому стоит отказаться от обычного нашего мнения, что если гениальная музыка, то, следовательно, хороший, нравственный человек. Более того, необычный, странный и даже отчасти безнравственный человек иногда дает музыке для ее развития больше, чем хороший и нравственный (об этом в статье «Искусство при свете совести» столь ярко писала Цветаева).
Эта статья проливает свет на еще одно важное обстоятельство. Большую роль в осмыслении нашей темы играет позиция самого композитора (художника). Здесь, как показывает анализ, есть две противоположные позиции. Одна такая. В конфликте художественной и обычной личности победа всегда за первой, и это нормально. Другая. Этот конфликт разрешается в пользу обычной личности, в пользу жизни человека, а не искусства. Действительно, Цветаева настаивает, что художник, особенно гений, находится за пределами нравственности, безропотно выполняя требования Искусства.
«Художественное творчество в иных случаях некая атрофия совести, больше скажу: необходимая атрофия совести, тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть. Чтобы быть хорошим (не вводить в соблазн малых сих), искусству пришлось бы отказаться от доброй половины всего себя. Единственный способ искусству быть заведомо-хорошим ? не быть. Оно кончится с жизнью планеты <…> “Исключение в пользу гения”. Все наше отношение к искусству ? исключение в пользу гения. Само искусство тот гений, в пользу которого мы исключаемся (выключаемся) из нравственного закона». «Состояние творчества есть состояние сновидения, когда ты вдруг, повинуясь неизвестной необходимости, поджигаешь дом или сталкиваешь с горы приятеля. Твой ли это поступок? Явно ? твой (спишь, спишьведь ты!). Твой ? на полной свободе, поступок тебя без совести, тебя ? природы». «Часто сравнивают поэта с ребенком по примете одной невинности. Я бы сравнила их по примете одной безответственности. Безответственность во всем, кроме игры» [7].
А вот заключение, подтверждающее, что Поэзия для Цветаевой была главной, и она это прекрасно понимала.
«Посему, если хочешь служить Богу или людям, вообще хочешь служить, делать дело добра, поступай в Армию Спасения или еще куда-нибудь ? и брось стихи <…> И зная это, в полном разуме и твердой памяти расписавшись в этом, в не менее полном и не менее твердой утверждаю, что ни на какое другое дело своего не променяла бы. Зная большее, творю меньшее. Посему мне прощенья нет. Только с таких, как я, на Страшном суде совести и спросится. Но если есть Страшный суд слова ? на нем я чиста» [7].
Противоположно, как я показываю в статье «Две жизни А.С. Пушкина», решал эту дилемму наш гениальный поэт, склонный как романтик в первой своей жизни (примерно до конца 20-х гг.) к цинизму, игре в карты и кости, многочисленным победам над прекрасными женщинами, жизни только поэтическим творчеством. Под влиянием Чаадаева и других своих друзей, разочарования в собственной жизни и размышлений над ней, он кардинально пересматривает свою жизнь, оценивает ее крайне негативно и полностью перестраивает свой образ жизни. Более того, он преодолевает идеалы романтизма, ограничивает свое творчество в поэзии и приступает к решению задач, на которые ему фактически указал Чаадаев.
Действительно, духовная эволюция Пушкина просто не могла не происходить. Его окружали замечательные люди ? писатели, поэты, мыслители, для которых судьба Пушкина была не безразлична. И не просто не безразлична, они считали, что у Пушкина такой огромный талант, что он не может вести легкую и скандальную жизнь, растрачивая себя, если не по пустякам, то во всяком случае не по назначению. Наиболее в этом смысле показательным было воздействие П.Я.Чаадаева, которого Пушкин почитал чуть ли не за своего духовника. В марте-апреле 1829 года, то есть более чем за год до женитьбы Пушкина, П.Чаадаев пишет ему:
«Нет в мире духовном зрелища более прискорбного, чем гений, не понявший своего века и своего призвания. Когда видишь, что человек, который должен господствовать над умами, склоняется перед мнением толпы, чувствуешь, что сам останавливаешься в пути. Спрашиваешь себя: почему человек, который должен указывать мне путь, мешает идти вперед? Право, это случается со мной всякий раз, когда я думаю о вас, а думаю я о вас так часто, что устал от этого. Дайте же мне возможность идти вперед, прошу вас. Если у вас не хватает терпения следить за всем, что творится на свете, углубитесь в самого себя и своем внутреннем мире найдите свет, который безусловно кроется во всех душах, подобных вашей. Я убежден, что вы можете принести бесконечную пользу несчастной, сбившейся с пути России. Не изменяйте своему предназначению, друг мой» [5].
В этом проникновенном и сильном в духовном отношении письме обращают на себя внимание три мысли. Личная судьба Пушкина тесно связана с его высоким предназначением, метания Пушкина закрывают дорогу другим и, наконец, необходимое условие исполнение своего назначения ? углубление в самого себя, в свой внутренний мир, обнаружение в нем духовного света. И не только Чаадаев, буквально все друзья Пушкина, понимавшие его значение для России, пытались на него повлиять. В такой ситуации не захочешь, а начнешь прислушиваться и приглядываться к себе и задумываться над своей жизнью.
Но, конечно, и сам Пушкин, по мере того, как росло его влияние в России, все больше понимал несовместимость многих своих убеждений и образа жизни с тем образом человека, который складывался у людей, читавших его произведения, но также читавших отзывы и критику о Пушкине его недоброжелателей. Трудно воспевать высокие чувства, призывать к свободе, отстаивать достоинство человека и одновременно портить девушек, проводить ночи за картами, лицемерить и цинично все осмеивать. Именно так многие воспринимали молодого Пушкина.
Пережив духовный переворот, ограничив власть поэзии и романтического образа жизни, Пушкин приступил к решению новых для себя задач. С одной стороны, он хотел, ну не то, чтобы перевоспитать царя, но во всяком случае решительно повлиять на него, с другой ? написать такую историю России, которая бы указала для всех образованных людей выход. Именно для этой цели были написаны “Борис Годунов”, “Медный всадник”, “Капитанская дочка”, “История Пугачева”, шла работа над “Историей Петра”.
Итак, Пушкин разрешает конфликт между искусством, идущим рука об руку с романтическим образом жизни, и жизнью, ориентированной на служение российскому обществу, в пользу новой серьезной жизни, а Цветаева, наоборот, жизни в искусстве полностью подчиняет обычную жизнь, вплоть до пренебрежения свом материнским долгом. Спрашивается, как к этому относиться? Ну, во-первых, понять, что в культуре и искусстве существуют противоположные решения рассмотренной дилеммы. Во-вторых, что, оценивая гениальных художников, мы обсуждаем не искусство, а желательный идеал человека. В-третьих, встает вопрос о том, возможно ли подлинное искусство, не требующее жертвы от художника?
Но вернемся в Свиридову, хотя, на мой взгляд, мы от него и не уходили. Свиридов тоже был гением в искусстве и тоже как-то решал рассмотренную дилемму. А то, что он был гением ? несомненно. Гении не просто сочиняют художественные произведения, но живут искусством. Свиридов так специализировался в музыке, что последняя начала жить им, посредством Свиридова. Это удивительный парадокс: гениальный композитор, реализуя свою личность, создает гениальную музыку, но пишет ее не он, музыка пишет и живет гением композитора. Здесь понятно, без мистики и духовной реальности не обойтись. Вот и Михаил Аркадьев, говоря о гении Свиридова, выражается почти мистически.
Arkdv «Что делает человека и художника свободным от всех ограничивающих его определений, вписывающих его в ту или иную общность, группу, идеологию? Это мужественность и стойкость в несении в себе самом, часто не осознаваемо, момента “просвета бытия”, умение удерживаться, как на острие бритвы, в точке того, что вслед за Хайдеггером можно обозначить как “фундаментальный ужас” и “встречу с Ничто”.
Только не надо думать, что этот ужас и это Ничто связаны с темными сторонами человеческой сущности. Светлый ужас, хрупкая и одновременно непобедимая экстатичность, Ничто как несказанность и неуловимость Священного и парадокс формы, несущей на себе плазму творческого горения ? вот коллизии подлинного творческого бытия. Феномен творчества ? в его способности творить не из материала, не из звуков, красок, слов /это удел обыденного и прикладного искусства/, но как бы из той самой точки, откуда был сотворен Мир ? из Ничто. Художник осуществляет опасный шаг ? он богоподобен. Но это богоподобие ограничено как самой человечностью мастера, так и его ответственностью и смирением перед трансценденцией. Именно здесь. в точке встречи, он силен и абсолютно слаб одновременно. “Не я, но через меня” ? вот внутренний парадоксальный опыт творческого сознания. И пронзительная, трагическая в своей силе и нежности, совершенная по воплощению лирика Георгия Свиридова открыта к миру и к человеку. Она с неизбежностью реальности будет радостно и благодарно воспринята всей мировой культурой как уникальный опыт чистоты и пламени, тайны смерти и тайны бессмертия».
Не будем, расставаясь со Свиридовым, чтобы снова с ним встретиться в музыке, снижать накал и высоту мысли.
Библиография
1. Георгий Свиридов [Архив]-ForumKlassika.Ru-дискуссии… forumklassika.ru›archive/index.php/t-4006.html.
2. Кирьянова А. Две души Марины Цветаевой (официальный сайт Анны Кирьяновой http://kiryanova.com/r11.html).
3. Розин В.М. Сущность и тайна музыки //Hhilharmonica/ international music jounal. 2 (2)/ 2014/.
4. Розин В.М. Личность и трагедия Марины Цветаевой // Филология: научные исследования. 2012. № 2.
5. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. М., 1941. Переписка. Т. 14.
6. Свиридов Г.В. Музыка как судьба. Дневники, мемуары. М., 2002.
7. Цветаева М. Искусство при свете совести http://www.tsvetayeva.com/.
8. http://www.pergam-club.ru/book/6492.
9. http://wyradhe.livejournal.com/59035.html.
10. Розин В.М. Удивительный феномен музыки (вторая часть) // Культура и искусство. 2014. 5. C. 582 - 601. DOI: 10.7256/2222-1956.2014.5.13102.
11. Розин В.М. Удивительный феномен музыки // Культура и искусство. 2014. 4. C. 428 - 443. DOI: 10.7256/2222-1956.2014.4.12650.