Материал: Малинова О.Ю. Символическая политика. Выпуск 1. Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс

туре» – памятниках, ритуалах, литературе, кинематографе, системе льгот для участников войны и др. Опора на миф о войне становилась особенно актуальной по мере ослабления других идейных опор режима. Наконец, в 2000-х годах миф о войне стал концентрированным выражением исторической концепции нового режима, решая множество задач, связанных с его легитимацией. По словам Копосова, «он подчеркивает единство государства и народа, а не насилие государства над народом. Он доказывает необходимость сильной власти, вооруженных сил и спецслужб. Он предполагает миролюбивый характер советской и российской внешней политики… Он подчеркивает роль России в победе над фашизмом и обосновывает ее право на “признание” (а в экстремальной версии – и на завоеванные территории). Он виктимизирует историю в интересах России, подчеркивая цену, которую она заплатила за победу, и превращает память о войне в главную форму выражения опыта горя и насилия – в “заградительный миф”, затмевающий память о репрессиях… Он дает выход агрессивным антизападным чувствам, но в то же время оправдывает сближение с Западом. Точнее, с великими державами, тем присваивая России такой же статус… Он встраивает Россию в демократическую традицию, подчеркивая, что союзники воевали во имя общих ценностей. Тем самым он нормализует сталинизм и отрекается от коммунистического проекта» [Копосов, 2011, с. 164].

Подводя итоги своего исследования, автор выделяет две формы «подъема памяти» в современном мире: согласно его типологии, «в странах с развитой демократической традицией, где элиты не могут себе позволить пренебречь “историей снизу” с ее сострадательным интересом к жертвам исторического процесса, подъем памяти и тенденция к национализации истории приняли форму культа культурного наследия». В новых же демократиях и странах, где демократизация сталкивается с серьезными трудностями, «подъем памяти нередко приводит к ее политизации и к попыткам воссоздания национальных мифов» [Копосов, 2011, с. 262]. Не отрицая справедливость последнего утверждения, заметим, что опыт символической работы с «неудобным прошлым» «стран с развитой демократической традицией» не столь однозначен, как это представлено в данной типологии [см.: Малинова, 2010].

Хотя в символической политике есть свои детерминанты, на этом поле всегда существует возможность выбора. Это хорошо иллюстрирует и автор монографии, отвечая на ключевой вопрос: был ли неизбежен выбор мифа о войне в качестве основы офи-

306

циальной концепции нового российского режима? По словам Н.Е. Копосова, «в России существовала – и существует – основа для развития исторической памяти в направлении “культурного патриотизма”. Развития, близко напоминающего то, к которому стремится сегодня историческая политика большинства демократических стран» [Копосов, 2011, с. 264]. Она связана с идеей культурного наследия, которая сохраняет привлекательность в глазах населения. Будучи тоже тесно связана с темой имперского величия, она связана с более респектабельными фигурами Петра I и Екатерины II, а не Сталина. На наш взгляд, вопрос о «практических» достоинствах и недостатках этого мифа – предмет отдельного разговора. Однако нельзя не согласиться с автором монографии в том, что историческая политика – всегда результат политической борьбы и что конец эпохи «больших нарративов» ставит эту борьбу в новые рамки.

Литература

Копосов Н.Е. Память строгого режима. История и политика в России. – М.: НЛО, 2011. – 320 с.

Малинова О.Ю. Консолидация политических сообществ и проблема «неудобного прошлого»: опыт Европы и Азии. (Реферативный обзор) // МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин: Сб. науч. тр. / Редколл.: Ильин М.В. (гл. ред.) и др. – М.:РАН. ИНИОН, 2010. – Вып. 1: Альтернативные модели формирования наций. – С. 98–108.

Coakley J. Mobilizing the past: Nationalist images of history // Nationalism and ethnic politics. – Philadelphia, 2007. – Vol. 10, № 4. – P. 531–560.

Schopflin G. The Functions of Myth and a Taxonomy of Myths // Myths and nationhood / Ed. by G. Hosking, G. Schopflin. – N.Y.: Routledge etc., 1997. – P. 19–35.

307

7 ноября, годовщина Октябрьской революции, или День согласия

ипримирения, как он значился в Трудовом кодексе РФ. Важно отметить, что среди отмечаемых сегодня российских государственных праздников более половины также достались в наследство от предыдущей исторической эпохи (День защитника Отечества, Международный женский день, Праздник весны и труда, День Победы).

Вряду культурологических, исторических и антропологических работ, посвященных изучению феномена праздника, коллективная монография «Национальные праздники: конструирование и мобилизация национальной идентичности», подготовленная авторским коллективом под руководством Д. Маккрона и К. Макферсон, занимает особое место. Авторы книги склонны исследовать значение национальных праздников в духе конструктивистской традиции понимания «нации» и «национализма», предложенного Б. Андерсоном. В этой связи значительное внимание они уделяют социально-политическому и историческому контексту утверждения и трансформации национальных праздников. Сами национальные праздники рассматриваются как особый «памятный механизм во времени и пространстве, укрепляющий национальную идентичность» [p. 1] и символизирующий, кто есть «Мы» и как «Мы» такими стали.

Книга представляет собой сборник статей, которые были собраны по итогам конференции в ноябре 2009 г. при поддержке Шотландского банка и университета Глазго. Примечательно, что в качестве вступления была использована речь премьер-министра

Шотландии, лидера национальной партии Шотландии Алекса Салмонда1, который выразил уверенность в потенциале Дня святого Эндрю (St. Andrew's Day) в укреплении шотландского национального самосознания [p. xiii–xiv]. В числе участников авторского коллектива – социологи, политологи и культурологи из разных стран мира, профессионально занимающиеся исследованием символики. Свое исследование они писали в тесном сотрудничестве с правительствами Германии, США, Испании, ЮАР, Финляндии

идругих государств на основе богатого эмпирического материала.

Цель книги состоит в том, чтобы показать, как национальные праздники создаются, как изменяется их содержание, как они

1 Известно, что Алекс Салмонд и его партия выступают за проведение референдума об отделении Шотландии от Великобритании.

309

используются для мобилизации «национального», а также в каких случаях они отрицаются по культурным или политическим причинам [p. 6]. Праздники рассматриваются как важная составляющая «национального самосознания», которая во многих случаях не совпадает с границами самосознания «государственного».

Специфика представленного в книге подхода заключается в том, что национальные праздники определяются как «нестабильные символы» (unstable signifies) [p. 10]. В отличие от общепринятых национальных символов, таких как флаг, гимн, валюта, национальная архитектура, юридические процедуры, сказки, фольклор, национальные костюмы, национальные праздники «не предстают перед нами как постоянная эмпирическая реальность» или «повседневные “маркировки”» (the daily ‘flagging’), которые «стабилизируют наше чувство коллективной идентичности» [p. 16]. Иными словами, национальная идентичность конструируется не только за счет того, что нам навязывают сознательно, но прежде всего – благодаря тому, что мы незаметно для себя наблюдаем изо дня в день. Причины «нестабильности» национальных праздников по сравнению с другими национальными символами, заключаются в том, что: 1) праздники цикличны и случаются только раз в год; 2) несмотря на то что праздники вносят в нашу жизнь 24-часовую «паузу», люди могут сознательно их игнорировать, не воспринимая как «нечто особенное»; 3) их смысл со временем может измениться [p. 17].

С учетом этого, М. Гайслер считает возможным утверждать, что в то время как «стабильные» национальные символы (флаг, валюта, фольклор, архитектура и др.) как бы дополняют представления о национальном самосознании, сохраняют нашу лояльность к различным проявлениям национального нарратива, национальный праздник является центральным его выражением и потому играет особую роль в ряду символических инструментов, формирующих чувство сопричастности к сообществу [p. 15–16].

М. Гайслер отмечает и другую особенность «нестабильных» символов – наличие неразрывной связи между светскими национальными праздниками и их религиозными корнями. Например, День независимости Греции (25 марта, день освобождения от ига Османской империи) совпадает с христианским Благовещением. И это не случайно. По словам автора, «такое жонглирование памятными датами позволило государству, в котором проживают 98% греков-христиан, убить двух зайцев одновременно, представив традиционный религиозный праздник как празднование “свет-

310