Материал: Малинова О.Ю. Символическая политика. Выпуск 1. Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс

ской” нации» [p. 18]. Еще один удачный пример такого сопряжения– 28 июня, национальный праздник «Видов дан» (Видов день) – день, когда в 1389 г. произошло знаменитое сражение на Косовом поле в Сербии; он также почитается христианской церковью как День святого великомученика Царя Лазаря и всех мучеников сербских. В обоих случаях центральной особенностью национальной идентичности является ее религиозная составляющая, которая фактически помогает объяснить существующий дискурс власти.

Значительную часть книги занимает подробный обзор нескольких кейсов (Шотландия, Англия, Ирландия, Австралия, ЮАР, Норвегия, Швеция, Финляндия, Германия, Италия, Валенсия, США), в которых рассматриваются причины утверждения национальных праздников, их роль в конструировании национальной идентичности. Даже беглый взгляд на национальные праздники обнаруживает существенные различия их поводов, причин, по которым выбираются конкретные даты, а также их восприятия обществом.

В книге можно выделить отдельную группу глав, которая рассматривает праздники североевропейских государств – Норвегии, Швеции и Финляндии. Несмотря на географическую близость этих стран, среди сложившихся в них символических практиках воспроизводства национальной идентичности есть очевидные различия. Как отмечает Г. Елджениус, для Норвегии национальный день – 17 мая, День принятия Конституции, является «поводом для гордости», «объединяющим символом» [p. 114, 116]. Успех праздника, по мнению исследователя, наряду с общепризнанными флагом, гимном, шествиями и обрядами связан с продолжающимся процессом нациестроительсва, начало которому положило отделение от Швеции в 1905 г. Для финнов обретение независимости также является «самой главной причиной для национального единения» [p. 136]. Напротив, утвержденный в 2005 г. Национальный день Швеции (День шведского флага, 6 июня), главное участие в «изобретении» которого принимали медиа, не имеет такой популярности среди населения [p. 121]. М. Родел приходит к выводу, что причина заключается в том, что распад Кальмарской унии и обретение независимости Швеции от Дании – события, положенные в основу данного праздника, – произошли слишком давно и уже не имеют значения для современных шведов. Здесь прослеживаются параллели с утвержденным в 2004 г. в России Днем народного единства, значимость исторических оснований которого совершенно неочевидна для современных россиян.

311

Причина успешной институционализации нарративов государственных праздников и их длительного существования без существенного изменения символического содержания (например, США – 4 июля, День независимости; Франция – 14 июля, День взятия Бастилии), по мнению исследователей, лежит в сложных процессах «умышленного забывания» (‘wilful fertetting’) и вспоминания (remembering) тех или иных событий, несмотря на их давность, о которой еще писал Б. Андерсон в своей книге «Воображаемые сообщества». Одну из главных ролей в этих процессах играет государство, поскольку именно оно определяет, каким должно быть празднование [p. 5–6].

Однако исследователи отмечают, что далеко не всегда практики установления национальных праздников оказываются успешными – именно так обстоит дело в Германии, России, Австралии или Японии. В этих государствах «национальные праздники чаще всего относительно слабы и являются чрезвычайно нестабильными символами национального самосознания» [p. 14]. С падением Берлинской стены 9 ноября 1989 г., которая могла бы стать для немцев символом объединения, основой для построения нового мифа основания сообщества, вопрос о выборе национального праздника так и не был решен, поскольку дата 9 ноября сопряжена и с другими, менее славными событиями. История сыграла с немцами злую шутку: в 1938 г. в ночь с 9 по 10 ноября имела место Хрустальная ночь, положившая начало систематическим преследованиям евреев и применению к ним прямого физического насилия. А еще раньше, 9 ноября 1923 г., произошел «Пивной путч» – попытка государственного переворота, предпринятая Гитлером и его сторонниками. Не стал к этому моменту почитаемым и День германского единства (17 июня), провозглашенный Западной Германией в 1953 г. По этой причине, по мнению Веры Саймон, весомое значение приобрел другой, более стабильный символ. В Германии им фактически служит национальный гимн «Единство, и справедливость, и свобода», что само по себе не лишено противоречий, ибо гимн имеет очевидные коннотации с гимном нацистской Германии «Германия, Германия превыше всего» [p. 158, 14]. А провозглашенный канцлером Гельмутом Колем в 1990 г. национальный праздник «День единства Германии» (3 октября, в этот день в 1989 г. был заключен Договор об объединении ФРГ и ГДР) остается «самым безликим» среди существующих праздников и игнорируется большинством немцев.

312

Формально главным национальным праздником в Австралии является 26 января (День Австралии). В основе противоречивого отношения к нему лежат этнические разногласия аборигенов и потомков британских колонистов. Первые склонны говорить о нем как о «Дне выживания» или «Дне вторжения». Несмотря на давность его корней (высадка в бухте Сиднея состоялась в 1788 г.), праздник, однако, не является определяющим моментом истории для всех австралийцев [p. 86]. У. Пирсок и Г. О’Нил полагают, что достойной заменой Дню Австралии как главному национальному празднику мог бы послужить День АНЗАС (по первым буквам австралийского и новозеландского армейского корпуса), 25 апреля [p. 84], наподобие российского Дня защитника Отечества.

В поле внимания авторов монографии оказался и относительно новый государственный праздник России – День народного единства. Его расценивают как попытку заменить «ставшее традиционным» празднование годовщины Октябрьской революции 1917 г., в 1996 г. переименованное в «День согласия и примирения». Попытки преодолеть связь «ноябрьского праздника» с революционным прошлым, по мнению М. Гайслера, едва ли могут увенчаться успехом, поскольку уже сейчас День народного единства «превратился в платформу для русских националистов» [p. 3]. «Уже практически забыты в России, – пишет исследователь, – все еще официальный государственный праздник День России (12 июня, празднование конца коммунистической эры) и День Конституции1 (12 декабря, день, когда была принята новая российская Конституция), оба утвержденные в эпоху Ельцина» [p. 3]. Россияне, таким образом, находятся «в серьезной опасности», «на грани раскола относительно того, какой национальный праздник выбрать», что может существенно навредить нашему самосознанию [p. 3].

Особого внимания заслуживает случай ЮАР, государственным праздником которой является День примирения, отмечаемый в честь битвы на Кровавой реке 16 декабря 1838 г. Как отмечает Э. Лоу, несмотря на неоднократное изменение названия праздника (с 1910 по 1981 г. он назывался День Клятвы, с 1982 по 1993 г. – День Завета), его принято считать «точкой опоры для кодирования чувства идентичности африканцев» на основе общей крови [p. 89]. Однако с приходом к власти Африканского национального кон-

1 День Конституции лишился статуса нерабочего дня в 2004 г. с принятием поправок в Трудовой кодекс РФ, в то время как День России его сохранил.

313

гресса (АНК) праздник во многом утратил африканский национальный символизм, который он имел для темнокожего населения. Э. Лоу отмечает, что это вписывается в проводимый политический курс демократизации и новой интерпретации истории [p. 104]. По мнению исследователя, чрезмерное внимание к празднику привело к «засорению истинного содержания», а его сохранение требует того, чтобы его нарратив был придуман заново.

В заключительной главе Д. Маккрон и К. Макферсон задаются вопросом: «Коль скоро национальные праздники такие разные, значит ли это, что, взятые вместе, они не говорят нам ни о чем? Можно ли вывести из них какой-то общий смысл?» [p. 212]. Ответ, на их взгляд, заключается в том, что символический потенциал национальных праздников лежит в их многообразии, а гибкость является их главным преимуществом. В отличие от индивидуальных дней рождения национальные праздники установлены объективно и предполагают высокую степень общности норм и ценностей, разделяемых членами сообщества.

Авторы приходят к выводу, что значение национальных праздников в конструировании идентичности состоит в том, что они подобно лакмусовой бумажке отражают социальные и политические изменения [p. 219]. Несмотря на свою пластичность, они не могут быть просто «изобретены» (используя терминологию Э. Хобсбаума). В частности, утверждается, что не существует ни одного национального праздника в Великобритании, который бы не оскорблял чувства какой-либо этнической или иной группы. Вместе с тем, проблематизируя значение национальных праздников в конструировании национальной идентичности, авторы сборника не дают единственно верного рецепта того, как следует утверждать новый праздник и какими национальными нарративами его наделять. Очевидно, что все национальные праздники «обращают внимание на определенную эпоху» и подвержены изменениям.

Книга представляет собой доступный, интересный и полезный материал, в котором национальная идентичность осмысливается сквозь призму исторической, культурологической и политической практики воспроизводства национальных праздников. Следует согласиться с авторским коллективом в том, что национальные праздники являются ключом к пониманию национальной идентичности. Представленный коллективный труд помимо неординарного качественного материала дает образное и яркое представление о различных вариантах конструирования и моби-

314

лизации идентичности на основе национальных праздников, а также о возможностях их институционализации и переосмысления. Результаты исследования могут послужить отправной точкой для анализа опыта реанимирования государственных праздников в России и дальнейших разработок в области символической политики государственных праздников.

315