В контексте нашего исследования заслуживает особого внимания вопрос о телесной локализации той или иной эмоции. «Висцеральное воображение» У. Стайрона вполне соответствует устоявшейся англосаксонской традиции: подавляющая часть эмоций локализуется в сердце и желудочно-кишечном тракте. Оговоримся, что подобное видение отнюдь не универсально и характерно далеко не для каждой культуры. С. Мармариду, например, пишет о том, что в иудейской культуре единственной частью тела, способной к переживанию эмоций, является лицо [17, р. 24]. Тенденция связывать эмоциональное состояние с сердечными и гастроэнтерологическим сенсациями в англо-саксонской культуре обусловлена особой «психологической инвестицией» [11, р. 155] в эти органы, которые напрямую ассоциируются с самой жизнью. Кроме того, деятельность этих органов достаточно легко распознается вследствие их физиологической специфики, и их «когнитивное освоение» начинается еще в раннем возрасте.
Сердце и желудок обычно признаются локусом всех базовых эмоций, включая страх, печаль, радость, удивление, гнев, отвращение, презрение, а также стыд и смущение (о базовых эмоциях см. [1, с. 63-64]). Примечательно, что эмоции, с позиции У. Стайрона, не обнаруживают выраженного тяготения к тому или иному органу, и одна и та же эмоция может локализовываться как в сердце, так и в желудке. Ср.: His heart was seized by a despairing clumsy terror [24, р. 397] / ?Его сердце было охвачено отчаянным неуклюжим ужасом` vs. <…> Her stomach gurgled in fear [25, р. 279] / ?Ее желудок бурчал от страха`; My heart was instantly rolling with hatred, envy, and lust [27, р. 57] / ?Мое сердце немедленно стало переворачиваться от ненависти, зависти и вожделения` vs. <…> my hatred for her now was like a sharp rock in the pit of my stomach [26, р. 256] / ?моя ненависть к ней была словно острый камень в недрах моего желудка`.
У. Стайрон отмечает и специфическую реакцию со стороны кишечника, которая, как правило, является частью эмоции страха: she <…> felt her bowels give way with fear at the very idea that at last, with no more hesitations or delays, she must manage somehow to steal it [25, р. 480-481] / ?она …почувствовала, как ее кишечник расслабился от страха при мысли о том, что теперь, без всяких сомнений и задержек, она должна как-то украсть его`; но может быть составляющей и общего, генерализованного состояния возбуждения: the very idea of the book fevers me with such insupportable excitement that I can feel a loosening in my bowels [26, р. 114] / ?от одной только мысли о книге меня бросает в жар от такого невыносимого возбуждения, что я чувствую, как у меня кишечник расслабляется`.
У. Стайрон предлагает и ряд неортодоксальных «соматических решений», характерных лишь для его восприятия эмоциогенной ситуации: outrage pulsing through his muscles and bones [27, р. 30] / ?ярость пульсировала у него в мышцах и костях`; glacial fear that hammered at her bones [25, р. 306] / ?ледяной страх, который барабанил ему в кости`.
Кроме того, собственный богатый психосоматический опыт и многолетняя борьба с клинической депрессией (см. [23]) способствуют формированию у писателя особой настроенности на восприятие соматических маркеров эмоций и тонкой нюансировки в их вербальной репрезентации. Стайрону свойственно комплексное видение стрессовой ситуации, он способен распознать отдельные ноты в сложном психосоматическом аккорде и точно расписать партитуру. Ср.: <…> anxiety began to steal over me, announcing itself with a faint numbness in my extremities, an urgent heartbeat, pain all around the bottom of my stomach [26, р. 302] / ?ко мне стало подкрадываться беспокойство, заявляя о своем присутствии едва уловимым онемением конечностей, настойчивым биением сердца, болью по всему желудку`. Писатель тонко чувствует сложную, многоаспектную природу эмоций, эксплицируя ее в комплексных, многомерных словесных образах. В пределах одного компактного высказывания он способен отразить локализацию, качественные характеристики и персистирующий характер состояния: The sense of excitement, gut-deep, warm, squirmy, returned irresistibly [Ibidem, p. 184] / ?Чувство возбуждения, в самой глубине, теплое, беспокойно ?рзающее, вернулось`; His heart was seized by a despairing clumsy terror [24, р. 397] / ?Его сердце было охвачено отчаянным неуклюжим ужасом`.
Писателю свойственна тенденция к объективации, «овеществлению» эмоций. Спектр используемых стратегий вербальной репрезентации широк. Так, например, может описываться способ воздействия эмоции на физическое тело. Эмоция «ударяет», «выворачивает», «царапает» тело: a sharp stab of hatred [25, р. 300] / ?острый удар ненависти`; a stab of fear in the middle of my heart [Ibidem, p. 577] / ?удар страха в самом центре моего сердца`; he felt anguish wrench at his heart [24, р. 527] / ?он почувствовал, как тоска выворачивает его сердце`; horror scraped like steel files [25, p. 593] /?страх царапал, как стальной напильник`; indignation scraping me raw [Ibidem, p. 247] / ?возмущение царапало меня до крови`; a mild tug of sympathy [27, р. 20] / ?слегка тянущее чувство сострадания`. Для вербализации эмоции может использоваться традиционная медицинская терминология, применяемая при описании симптоматики: a spasm of desperation [25, p. 249] / ?спазм отчаяния`; a spasm of bellicose rage [27, р. 41] / ?спазм воинственного гнева`; a spasm of satisfaction
[26, р. 50] / ?спазм удовлетворения`; platitudinous yet genuine spasms of exhilaration and sweet promise [25, р. 21] / ?банальные, но самые настоящие спазмы возбуждения и сладостного предвкушения`; sharp pangs of homesickness [24, р. 502] / ?острая боль тоски по дому`; a curious pang of pity and regret [26, р. 87] / ?странная острая боль жалости и раскаяния`; a piercing pang of regret [25, р. 252] / ?пронзающая боль сожаления`. Эмоция наделяется перцептуально воспринимаемыми свойствами: вкусом, запахом, цветом, весом, температурой и т.п.: a dry, rusty taste of fear in his mouth [24, р. 326] / ?сухой, ржавый вкус страха у него во рту`; I sensed a heavy emotion roiling inside me that was like the onset of mourning [25, р. 252] / ?Я почувствовал, как у меня внутри перекатывается тяжелое чувство, которое было похоже на начало траура`.
На первый взгляд представляется очевидным, что в основе всех перечисленных здесь способов вербализации эмоции лежит метафора. Однако нельзя не заметить, что все из них имеют более или менее выраженный метонимический «привкус». Так, например, в словосочетаниях типа «a stab of fear / envy / sympathy, etc.» существительное stab передает значение специфического воздействия на тело, осуществляемого и ощущаемого на поверхности кожи. Ср.: stab (N) - an act of stabbing; stab (V) - to kill or hurt someone by pushing a knife or another sharp object into their body [16, p. 1388] / убивать или ранить кого-либо ударом ножа или другого острого предмета в тело. Обретаемый внешнетелесный опыт переносится в сферу тела внутреннего. Поскольку внешнее и внутреннее тело формируют единый домен, такой перенос следует признать метонимическим. Его распознаванию препятствует яркость, образная интенсивность используемой метафоры, которая описывает качественные характеристики ощущения, выводя за пределы внимания его пространственные аспекты.
Единицы wrench и tug, используемые в именной или глагольной форме, репрезентируют кинетический опыт, который предполагает участие всего тела, но осмысляется в первую очередь как активность или результат активности тела внешнего. Ср.: wrench (N) - a strong movement of pulling and twisting something (энергичное движение, посредством которого нечто вытягивается или выворачивается); wrench (V) - to injure a part of your body by twisting it suddenly (травмировать часть тела посредством неожиданного выворачивания); tug (N) - a short strong pull (резкая сильная тяга); tug (V) - to pull someone or something by making a short strong movement (потянуть что-либо или кого-либо на себя коротким сильным движением) [Ibidem, p. 1663]. Существующая для выполнения этих действий кинетическая норма, как правило, предполагает участие конечностей, в особенности рук. Намеренное затенение данного аспекта действия, абстрагирование от его естественных динамик и представление его как некоторого чистого, бессубъектного движения заставляет трактовать подобный вид номинации как метафорический. Однако, как нам представляется, метафорический перенос не был возможен, если бы отсутствовал изначальный экспериенциальный базис, и основу для метафоры опять же составляет метонимия.
Несколько иная ситуация наблюдается при употреблении словосочетаний типа «a spasm of rage». Спазм - это явление, локализуемое в мышцах и сосудах, и, следовательно, принадлежащее сфере внутреннего тела. Перенос из сферы внешнетелесного опыта в сферу внутреннего в данном случае отсутствует. Концептуальный механизм, лежащий в основе подобных номинаций, может быть смоделирован следующим образом. Ощущение, в той или иной мере соответствующее определению «спазм», является составляющей соматического маркера многих эмоций. Известно, что чувство тревоги связано со спазмированием крупных сосудов, расположенных в грудной клетке. Многие регистрируют спазмообразные ощущения в желудке и кишечнике, когда испытывают страх. Полноформатная словесная репрезентация данного психосоматического комплекса должна была бы выглядеть так: I felt a spasm in my stomach because I was frightened (Я почувствовал спазм в желудке, потому что я был напуган) / There was a spasm in my stomach caused by fright (У меня в желудке был спазм, вызванный страхом). В этом «миниконцерте страха» [8, р. 69] совершенно отчетливо участвуют три компонента: интероцептивное ощущение, орган, в котором локализуется ощущение, и эмоция, причем эмоция выступает каузатором ощущения. «Изъятие» из описания органа или части внутреннего тела, в котором локализуется ощущение, и прямое «замыкание» ощущения на эмоции следует, по-видимому, трактовать как метонимию (My fright caused a spasm - My fright was a spasm). С другой стороны, тот факт, что эмоция уподобляется интероцептивному ощущению и фактически принимает его форму, придает высказываниям такого типа метафорический характер (My fright was like a spasm / Мой страх был как спазм).
В ситуациях такого рода весьма интересной и перспективной представляется идея, высказанная Ж. Фоконье. Анализируя метафору ANGER IS HEAT / ГНЕВ - ЭТО ЖАР, он предлагает считать жар, гнев и телесные реакции, связанные с гневом и, следовательно, метонимически соотносящиеся с ним, одним элементом в составе бленда. Следовательно, даже если обнаруживаются некоторые идентификационные признаки метафоры, они не позволяют четко отграничить ее от метонимии [10]. Предложенный Ж. Фоконье подход оказывается особенно продуктивным при анализе контекстов, где эмоция наделяется запахом, вкусом, температурой, весом и другими перцептуально воспринимаемыми характеристиками. Разграничение метафоры и метонимии и построение линейной модели концептуальной проекции представляется в таких случаях предприятием нецелесообразным и бесперспективным.
Все описанные выше стратегии вербальной репрезентации эмоциональных состояний основаны на одном и том же принципе: эмоция эксплицируется, и реальность ее существования подтверждается указанием на специфический для нее телесный маркер. Непосредственное название эмоции является неотъемлемой частью синтаксического комплекса, в состав которого оно входит. Более интересны, с нашей точки зрения, контексты, в которых сама эмоция не называется, но которые, тем не менее, однозначно интерпретируются как описание некоторого эмоционального состояния.
Пожалуй, наиболее показательными из них являются описания сердечных сенсаций, широко представленные в корпусе текстов У. Стайрона. В англо-саксонской культуре сердце традиционно считается локусом эмоций и чувств. Ему приписывается способность к совершению ряда действий и переходу в различные состояния.
Выбор языковых средств при этом обусловлен типом переживаемой эмоции и степенью ее интенсивности.
Так, например, эмоция страха вызывает существенные изменения сердечного ритма, которые могут концептуализироваться несколькими способами:
1) нарушение ритма работы, «пропуск» одного из циклов: My heart would skip a beat [27, р. 191] / ?Мое сердце пропускало один удар`;
2) увеличение скорости и силы колебательного движения: Her heart commenced pounding again [25, р. 334] / ?Ее сердце вновь сильно забилось`;
3) совершение интенсивных ритмичных движений, сопровождаемых звуком: my heart began a clumsy thumping [Ibidem, p. 249] / ?мое сердце стало неуклюже биться с глухим стуком`; his heart thudded against his breastbone like an overworked pump [24, р. 398] / ?его сердце стало с глухим стуком биться о грудную клетку, как переработавший насос`;
4) совершение однократного перемещения по внутрителесному пространству с возвратом в первоначальное положение: My heart always gave a terrible jump and I`d feel this nausea go through me whenever Wanda mentioned guns [25, р. 571] / ?Мое сердце всегда совершало ужасный прыжок…`;
5) поступательное движение по горизонтальной оси (быстрый шаг или бег): My heart went into a bumping erratic trot <…> [Ibidem, p. 226] / ?мое сердце сбилось на неровную неуверенную рысь <…>`; <…> her heart once more gave a tumultuous lurch [Ibidem, p. 278] / ?<…> ее сердце вновь заспешило вперед шатким, беспорядочным шагом`.
Примечательно, что эмоция страха, как правило, концептуализируется как активное действие, осуществляемое самим сердцем, наделяемым субъектной инициативой. Другие эмоциональные состояния, за исключением, пожалуй, гнева, концептуализируются в основном как воздействующие на сердце, но не предполагающие активного отклика с его стороны. Печаль, например, заставляет сердце пассивно опускаться вниз: My heart sank like a rock [24, р. 297] / ?Мое сердце упало, как камень`; Needless to say, my heart simultaneously sank and broke at this awful news [25, р. 8] / ?Нужно ли говорить, что мое сердце одновременно упало и разбилось, когда я услышал эту ужасную новость`; уменьшаться в объеме: My heart fairly shriveled away at these words [Ibidem, p. 253] / ?При этих словах мое сердце сжалось`; пассивно реагировать на воздействие перемещением или изменением конфигурации: and I recalled feeling a small tug at my heart [27, р. 46] / ?я вспомнил это чувство, когда легонько тянут за сердце`; something wrenched painfully at my heart [26, р. 30] / ?что-то больно вывернуло мне сердце`; my heart was near about torn from its roots [24, р. 424] / ?мне сердце чуть не вырвали с корнем`; становиться пассивным объектом деструктивного воздействия: <…> the cry of «Flowers, flowers!» skewering my heart as it had done when I was a child [27, р. 115] / ?<…> крик «Цветы! Цветы!» словно вертел вонзил мне в сердце…`.
Во всех контекстах вышеописанных типов экспликация эмоции представляется избыточной, поскольку специфичный для нее соматический маркер считается типичным. Если контекст допускает возможность альтернативных интерпретаций, У. Стайрон, как правило, снимает многозначность, инкорпорируя в текст указание на описываемое им состояние: <…> I retorted, feeling an alarming coronary turbulence as I strove to control my rage [Ibidem, p. 82] / ?<…> Я ответил, чувствуя пугающую меня дрожь в сосудах и пытаясь справиться с гневом`; <…> I saw Mason at last - my heart giving a huge lurch of misery as I saw his long familiar outline beneath a blanket <…> [24, р. 253] / ?<…> Наконец я увидел Мэйсона, и мое сердце сильно зашаталось от жалости, когда я увидел знакомые очертания тела под одеялом <…>`.
С другой стороны, описание эмоции в терминах физиологических состояний позволяет уйти от проблемы ее точной идентификации. Человек способен испытывать сложный комплекс эмоций, не поддающийся терминологическому обозначению. Описание соматических состояний, испытываемых в момент эмоционального напряжения, способно пробудить у читателя непосредственный телесный отклик и сформировать у него более точное и объемное видение ситуации. Ср.: Her nose was swollen with grief and the pink tear stains marred her extraordinary beauty, but not so much that the beauty itself <…> failed to melt me on the spot - a distinct feeling of liquefaction emerging not from the heart`s region but, amazingly, from that of the stomach, which began to churn as if in revolt from a prolonged fast [25, р. 58] / ?…отчетливое чувство разжижения, которое исходило не из области сердца, но, странным образом, от желудка, который начал ворочаться, будто бунтуя после продолжительного поста`; When the fat off choirs burst into gospel hymns like ЇPrecious Jesus? and ЇDidn`t It Rain!? I got a charge that began to encircle my bottom and then moved straight up my spine to my skull, where it climaxed in a mini-electrocution, setting all the hairs of my scalp on end [22, р. 82] / ?…я почувствовал разряд, который начал кружить по моим ягодицам, а затем двинулся вверх по позвоночнику к черепу, где он достиг пика, ударив меня током, отчего все волосы у меня на голове встали дыбом`.