Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»
Начало и конец советского проекта культурного фундаментализма
Руслан Хестанов
Первой целью данной статьи является экспликация центрального характера концепта культуры как для коммунистического визионерства советской партийной номенклатуры, так и для государственной практики. Хронологически наше исследование распространяется на первые годы становления советских государственных учреждений, на так называемые ленинский, затем сталинский периоды руководства, и завершается в самом начале периода, часто именуемого оттепелью. Предмет анализа -- представления о культуре партийных руководителей, создававших и реализовывавших советский проект, а потому мы сознательно изъяли из него теоретическое наследие советской гуманитарной мысли и науки. Так мы надеялись ухватить концептуальные и доктринальные мотивы тех, кто был вовлечен в планирование и строительство советских институтов. Наш основной источник -- стенографические отчеты партийных съездов.
Представления партийного и советского руководства о культуре не отличались концептуальной строгостью -- в докладах и репликах на партийных съездах нет ни теорий, ни дефиниций. Вместе с тем этих не всегда ясных суждений, случайных фраз, интуиций или «прозрений», в которых просматривается нечеткий образ культуры, оказалось достаточно для проектирования и учреждения новых государственных институтов. Хотя культура не относилась к ключевым понятиям русского марксизма предреволюционного периода, дискуссии на партийных съездах и пленумах вокруг вопросов культуры придали ей центральную значимость в доктринальном корпусе большевиков. Все труднее становилось вести речь о коммунизме, прогрессе, социалистическом государстве или бюрократии, не прибегая при этом к термину «культура».
Некоторое время назад мы уже предпринимали попытку объяснить, почему именно в СССР были созданы предпосылки для появления первого в мире национального министерства культуры (Хестанов, 2013). Хотя министерство было учреждено после смерти И. Сталина, мы предположили, что решение готовилось в недрах советского аппарата при его жизни, впрочем, первые попытки превращения культуры в объект государственного управления осуществлялись еще в период ленинского руководства партией. Наше предположение основано лишь на том факте, что министерство было учреждено всего лишь десять дней спустя после смерти вождя. Решение не могло приниматься скоропалительно, а потому уместно считать, что готовилось оно при сталинском руководстве.
Данное предположение было подтверждено некоторыми фактами, обнаруженными историком-архивистом Михаилом Гершзоном. Новое министерство возникло в рамках более широкой реформы советского управления, которая, судя по всему, готовилась также при жизни Сталина: «Министерство культуры -- принципиально новая структурная единица в составе правительства -- было образовано в соответствии с Законом о преобразовании министерств СССР от 15 марта 1953 года. Постановление об объединении министерств было сначала представлено Г.М. Маленковым на мартовском (1953) Пленуме ЦК КПСС» (Гершзон, 2018: 176). Гершзон сообщает, что сам Маленков, будучи председателем Совмина СССР, подчеркивал в газете «Правда», что реформа по укрупнению министерств готовилась «уже длительное время, при жизни Сталина» (Гершзон, 2018: 176).
Однако вне сферы нашего анализа осталось одно примечательное обстоятельство, на которое мы обратили внимание благодаря архивным изысканиям Герш- зона. Поражают широта и разнообразие сфер ответственности, которые были изначально вменены министерству культуры. В состав нового министерства вошли не только прежние министерства и подразделения, связанные с комплексом разных видов искусств, «культпросветом» и массовыми развлечениями (например, зоопарки). В него влились министерства образования и трудовых резервов (последнее отвечало за подготовку квалифицированных кадров рабочих специальностей), а также столь важный орган внешней и внутренней пропаганды, как Совинформбюро, ведомства, управляющие радиовещанием и зарождавшимся телевидением, строительством детсадов и учреждений здравоохранения, наукой и вузами, возведением промышленных предприятий, производством аппаратуры для кинопроката, полиграфическими предприятиями и т. п. Более подробно с этим пестрым и длинным списком подведомственных культуре отраслей и ведомств можно ознакомиться в книге нашего архивариуса (Гершзон, 2018: 177-180). Список этот занимает примерно три страницы. Автор заключает: «Можно утверждать, что Министерство культуры в определенной степени относилось и к разряду промышленных министерств... что по объему, сфере деятельности, количеству подведомственных отраслей новому Министерству культуры не было равных в отечественной истории» (Там же: 177-178).
Министерскую реформу 1953 года иногда называют «укрупнением» министерств и связывают с общим стремлением к «рационализации» управления посредством организации мегаминистерств. Иначе говоря, укрупнение коснулось не только ведомства культуры, но и других сфер управления страной. Следовательно, наличие особой мотивации в учреждении мегаминистерства культуры выглядит сомнительным. Практически сразу после учреждения министерства наметился обратный процесс -- от него одна за другой отпочковывались отдельные отрасли, а потому учреждение культурного мегаминистерства можно было бы считать временной иррациональной аберрацией, проявлением исконно советского волюнтаризма.
Тем не менее мы рискнули сформулировать гипотезу о том, что решение об организации министерства культуры со столь масштабными и разнообразными сферами ответственности не могло быть результатом случайной и эклектической сборки. Корпус объектов управления министерства культуры слишком значительный и выделяется на фоне остальных укрупнений. Мы полагаем, что за этим решением стояло некое видение, сделавшее возможным и, по меньшей мере, мыслимым широкое толкование культурной сферы. Предпосылки этого видения сформировались в первые годы советской власти, они восходят к тому универсальному и первостепенному значению, которое большевики вслед за Лениным и Сталиным приписывали культуре. Корни культурной мегаломании находятся в самом большевистском проекте. В дальнейшем мы наметим основные контуры возможной реконструкции этого проекта.
Самобытное истолкование культуры
Проблематика, связанная с культурой, обрела для большевиков подлинную значимость только после Октябрьской революции. Случилось это довольно поздно, если учесть, что, скажем, в политической повестке дня немецких социал-демократов культура присутствовала уже как минимум 40 лет. С 1874 года Вильгельм Либкнехт, отец более известного в России революционера и марксиста Карла Либкнехта, настаивал на полной политизации культурной жизни и призывал создать новую пролетарскую литературу и искусство. Он полагал, что в Германии уже сложилась модель двух противостоящих классовых культур -- пролетарской и буржуазной, -- а затем призвал рабочий класс к перехвату культурной миссии у буржуазии, которой не удалось довести до конца освободительную миссию Просвещения (Hake, 2017: 158-159). Уже в 1840-е годы в Германии намечалась тенденция на формирование «двух культур», выражавшаяся в противостоянии двух культурных движений, олицетворяемых, с одной стороны, образовательными ассоциациями рабочих (Arbeiterbildungsvereine), с другой -- более консервативным движением народного образования (Volksbildungsbewegung). Чуть позднее оформились культурно-образовательные программы протестантских и католической церквей, которые считали нужным компенсировать неравенство классово ориентированной образовательной системы. К началу Первой мировой войны в Германии была создана развитая сеть культурно-образовательных учреждений, имевших ярко выраженную классовую природу.
Специфика России была обусловлена несколькими обстоятельствами. Во- первых, поздней, по сравнению с Англией или Германией, индустриализацией. Во-вторых, жесткие полицейские ограничения, наложенные на деятельность рабочих организаций и социал-демократических партий, затрудняли кристаллизацию политизированной модели «двух культур» в легальном поле. Никаких заметных культурно-просветительских организаций в дооктябрьский период русская социал-демократия не создала. Рабочие и крестьяне, тем не менее, стали объектами культурных усилий со стороны церкви, политических организаций либеральной интеллигенции, отдельных предпринимателей-филантропов и, конечно, государства. «Культурничество», так именовалось новое гетерогенное движение, набирало силу и создавало, в особенности в промышленных центрах страны, сеть культурно-просветительских учреждений: библиотеки, воскресные и вечерние школы, народные университеты, клубы, предназначенные в том числе для рабочих и их детей Под покровительством непролетарских активистов, в частности, была создана первая массовая легальная организация рабочих «Собрание русских фабрично-заводских рабочих С.-Петербурга», сыгравшая известную роль в революционных событиях 1905 года. Цели «Собрания» были, прежде всего, культурно-просветительские: организация досуга, формирование культуры трезвости, улучшение быта и условий труда, организация вокальных и хоровых мероприятий, литературных вечеров и проч. Учредителем ее был известный священнослужитель Георгий Гапон, а сама организация создана на основе «Санкт-Петербургского общества взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве», которым руководил высокопоставленный сотрудник полиции Сергей Зубатов. См., например, его статью в газете «Пролетарий» «Об отношении рабочей партии к религии» (1985 [1909])..
Революционеры-марксисты не участвовали до поры до времени ни в культурничестве, ни в дебатах о культуре. Разве что на собраниях марксистской группы «Вперед» живо обсуждались вопросы культуры. Большевики, конечно, также употребляли термин «культура», но он не был интегрирован в их политический словарь. В. Ленин бы осведомлен о противостоянии «двух культур» в Германии, о чем свидетельствуют его работы дооктябрьского периода, а также он изучал опыт Kulturkampf'. Тем не менее, согласно распространенному среди большевиков мнению, слово культура имело привкус меньшевизма В частности М. Лацис, говоривший о «Культурном центре», который был учрежден в Риге большевиками, заметил, что «название отдает меньшевизмом» (Шестой съезд РСДРП (большевиков), 1958: 176).. Ортодоксальная классовая точка зрения на общество и историю подсказывала, что более приемлемой заменой «культуре» были термины «идеология» и «пропаганда». Через призму идеологии понимал культуру, например, Александр Богданов, описывая ее как «идеологический комплекс».
Кардинальным образом отношение большевиков к культуре изменилось после того, как они оказались у руля государства. Они в полной мере осознали большой легитимирующий потенциал и необходимость перехвата культурной повестки дня у отстраненных от власти политических сил. Правда, они не ограничились заимствованиями форм культурной работы у своих немецких соратников, но, как будет показано, встроили концепт «культуры» в оптику правительственной рациональности, сделав из него инструмент создания новой социалистической государственности.
Впервые вопрос о культуре встал на VIII съезде партии. При этом центральным для всего партийного дискурса термином культуру сделал В. И. Ленин. Не вдаваясь в подробности полемики Во время дискуссии о возможности привлечения к управлению народным хозяйством и производством «буржуазных специалистов» Ленин выдвигает «культурный аргумент»: «Без наследия капиталистической культуры нам социализма не построить»; специалисты -- это «техническая и культурная сила» (Восьмой съезд РКП (б), 1959: 20). между лидерами партии, отметим, что именно с 1918 года «культура» начала обретать для партии важнейший доктринальный статус и вес. Смысл инновации большевиков лучше всего схватывается через сравнение. Немецкие социал-демократы пошли по пути «апроприации буржуазной эстетики»
и высокой культуры, пытаясь обогатить их фольклорным содержанием. «Культура», «духовность, «мораль», «чувственность», а также гумбольдтовское представление о Bildung как полной реализации человеческого потенциала, стали строительными блоками для немецкого концепта пролетарской культуры. Присвоение буржуазного представления о «высокой культуре» позволяло с «взятой высоты» критиковать капиталистическую коммерциализацию искусства, изображая последнюю как фатальную культурную неудачу буржуазии (Hake, 2017: 155). Но как свидетельствует полемика, развернувшаяся на первых послеоктябрьских съездах партии, в формулу советского понимания культуры были вложены три переменные: труд, управление и государство. Эти три переменные составляют ядро советского культурного проекта -- выхода человечества из варварского состояния эксплуатации человека человеком, начала новой эры человеческого разума.
Именно труд позволяет Ленину внедрить в речевой оборот соратников термин «культура» и соответствующую проблематику. Он выстраивает необычную для сегодняшнего дня оппозицию между бюрократизмом и культурой, обозначающую различие мотиваций к труду. Бюрократическая мотивация понимается как насильственная, а культурная -- как сознательная и добровольная. Труд русских рабочих, говорит Ленин, мотивирован исключительно «бюрократически» и, как следует из контекста выступления, «бюрократически» -- значит «принудительно». Пример другой мотивации Ленин находит у специалистов и инженеров -- у них она «культурная», иначе говоря, творческая. Даже деньги, как стимул к труду, для квалифицированных специалистов играют второстепенную роль, ведь «специалисты -- это культурные деятели». Сознательной творческой мотивации к труду пока недостаточно у русских рабочих, а потому именно их «некультурность понижает Советскую власть и воссоздает бюрократию» (Восьмой съезд РКП (б), 1959: 58).
Если рабочих мотивировать к труду творчески, «культурно», то никакие аппараты принуждения не понадобятся. Культуру русского рабочего поэтому следует подтягивать до уровня инженеров, рассуждает Ленин. При системе труда, основанной на культурных стимулах, необходимые для эксплуататорского общества бюрократия и государство, вся надстройка, оказываются бессмысленными. Коммунизм будет построен лишь тогда, когда осуществится полная победа над бюрократизмом, когда государственная власть будет уничтожена как таковая. В этом состоит стратегическая цель партии.
Это рассуждение было отлито в лаконичную фразу резолюции съезда и вошло в Программу партии. Были обозначены два непременных условия отмирания государства: 1) «вовлечение всего трудящегося населения поголовно в работу по управлению государством», 2) «повышение культурного уровня» (Восьмой съезд РКП (б), 1959: 397). Ленину удалось убедить товарищей по партии, что государство при социализме будет существовать до тех пор, пока сохраняется культурная отсталость рабочих, пока они не будут вовлечены в управление государством, пока рабочих приходится «из-под палки» принуждать к труду. Больше культуры -- меньше государства. Высокая культура -- отмирание государства.
Выступление Ленина на VIII съезде партии положило начало большому советскому культурному проекту, который парадоксальным образом, вопреки стартовым расчетам и намерениям дал импульс строительству громоздкой структуры советского сверхцентрализованного государства. Как и в любой культурный проект, в него было встроено нечто, что Тонни Беннетт назвал «стратегической нормативностью» (Bennett, 1998: 91-92), которая подразумевает фундаментальные политические расколы. Во-первых, культура мыслится как противоположность чему-то, положенному вне нее (например, культура/анархия, культура/природа). У большевиков в качестве оппозиции культуры представали бюрократия (как форма принуждения к труду) и государство (как аппарат насилия). Во-вторых, культура предполагает идею о внутреннем расколе (высокая культура/низкая или массовая культура; советская/национальная культура). У большевиков высокая культура противопоставлялась низкой, и поэтому культура в их программе строительства коммунизма предполагала установление нормативных градиентов и шкал -- «выше», «ниже»).