Делегаты того памятного съезда быстро подхватили простую ленинскую схему и увлеклись необычной риторической игрой сопоставления и измерения уровней культуры разных народов, классов и социальных групп: русских с поляками, азербайджанцами, грузинами, финнами и проч., а также рабочих и крестьян, мужчин и женщин и т. д. Похожие фигуры речи употреблялись Лениным, Сталиным и многими другими делегатами. Например, «башкиры имеют недоверие к великороссам, потому что великороссы более культурны и использовали свою культурность, чтобы башкир грабить» (Восьмой съезд РКП (б), 1959: 106). «Финляндия... отличается от остальных народов, населявших прежнюю Российскую Империю, большей культурностью» (Восьмой съезд РКП (б), 1959: 101). Разумеется, четкой меры и градиентов в их распоряжении не было -- довольствовались интуицией и общим чувством, но сам ход дебатов способствовал тому, что в воображении делегатов складывался сложный иерархический порядок разных культур.
«Карта некультурностей»
Предложенный Лениным культурный схематизм оказался весьма удобным инструментом категоризации населения. Разные группы «культурной отсталости» идентифицировались не только по национальным признакам. Культурные водоразделы проводились между городом и деревней, конфессиями и уровнями образования, мужчинами и женщинами, работницами и женщинами (простыми домохозяйками). В особую категорию выделялись молодежь, дети и беспризорники. Культурные различия выявлялись также в зависимости от навыков самоорганизации и самоуправления, технологических и производственных квалификаций. Тот же схематизм использовался на более поздних съездах, когда в отдельную проблему выделялся разрыв между трудом умственным и физическим.
Коллективное воображение делегатов съезда создавало таким образом нечто, что мы назовем «картой некультурностей», а выделенные на ней категории населения, по сути дела, были социальными объектами государственного управления, подлежащими особым режимам контроля и опеки. Эти категории требовали создания специфических учреждений (женсоветы, союз молодежи и т. д.), делом которых станет повышение культурного уровня данной категории населения. Хотя изобретаемая на съезде политика мыслилась под эгидой «культуры», фактически создавалась новая разновидность социальной политики и социального управления. По большому счету, проектировалось социальное государство нового, советского типа, с новыми государственными аппаратами и особенными советскими общественными организациями.
Глубина и тотальность вмешательства в социальную ткань достигались посредством взаимного пересечения институтов двух типов: назовем их условно «адресными» и «универсальными». Адресные были нацелены на повышение культурного уровня отдельных социальных групп -- солдат, резервистов, женщин, рабочих, крестьян или мусульманок. Универсальные так или иначе работали с населением как целым или с большими группами населения. К ним можно было отнести разные виды учреждений культпросвета и бытовых услуг. Дискуссии на партийных съездах и в партийной печати говорят о том, насколько тонко чувствовали большевики противоречивость процесса создания новых учреждений: с одной стороны, они должны были быть наделены автоматизмом, независимым от людей, с другой -- укоренены в быте и социальной ткани.
Нельзя, однако, сказать, что дизайн новой сети культурно-социальных учреждений был глубоко продуманным. Культурный проект большевиков был скорее волюнтаристским, чем рефлексивным. Процесс модернизации семьи и семейных отношений может служить хорошей иллюстрацией сказанному. Как таковой семейной политики в первые годы советской власти не было. Напрямую вопросы семьи и семейного строительства на съездах не затрагивались, но обсуждались косвенно, в ходе дискуссий вокруг женского вопроса. Комплекс разрозненных мер, замыслов и институциональных инициатив радикально менял социальную и бытовую среду, а затем в ней спонтанно формировалась семья советского типа.
На «карте некультурностей» особое место занимали женщины как наиболее «отсталая» категория Первый секретарь ВЦСПС Николай Шверник, в частности, говорил: «Профсоюзы должны учитывать. необходимость культурного подъема наиболее отсталых групп, в первую очередь, женщин» (XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 1930: 633). Кстати, если на XI съезде партии (1922 г.) присутствовало всего 16 женщин (1,7%) и 671 мужчин, то на XVI съезде (1930 г.) их было уже 165 (7,6%).. Столь прискорбное состояние обусловлено, по словам Ленина, тем, что «женщина продолжает оставаться домашней рабыней... ибо ее давит, душит, отупляет, принижает мелкое домашнее хозяйство, приковывая ее к кухне и к детской, расхищая ее труд работою до дикости непроизводительною, мелочною, изнервливающею, отупляющею, забивающею». Повышение уровня культуры женщин зависит от их эмансипации от «мелкого домашнего хозяйства», поэтому Ленин призывает к массовой борьбе с этим последним оплотом эксплуатации, к «массовой перестройке его в крупное социалистическое хозяйство» (Ленин, 1970: 24). Ту же идею мы находим у Льва Троцкого в книге «Преданная революция», в главе «Семейный термидор»: «Место семьи, как замкнутого мелкого предприятия, должна была, по замыслу, занять законченная система общественного ухода и обслуживания» (Троцкий, 1991: 121). Иначе говоря, женский труд, неоплачиваемый и неблагодарный, следует вывести из частной сферы. «Семью нельзя „отменить“: ее надо заменить» -- говорит Троцкий (Там же: 122). Большевики не ставили вопрос о семье столь же радикально, но думали похожим образом и действовали в том же направлении. По крайней мере, и Ленин, и Троцкий говорят о перестройке домохозяйства в крупное социалистическое хозяйство, об экстернализации «средневековых» семейных обязанностей женщин.
Например, женские функции по воспитанию детей можно делегировать государственным яслям, детсадам, школам или интернатам. Изнурительной стиркой и глажкой семейного гардероба могли бы заняться дома быта. Наконец, домашнее питание необходимо заменить питанием общественным. В принципе, все перечисленные женские семейные функции можно было бы собрать в одном или нескольких социалистических учреждениях, например, в «рабочих клубах».
Когда Надежда Крупская в 1918 году вчерне набрасывает прототип домов культуры, она явным образом проектирует место, которое могло бы составить конкуренцию «семейному очагу»: «Обычно свободное время человек проводит в семье. Но... много таких, которых тяготит замкнутая атмосфера современной семьи, с ее вечными разговорами о детях, хозяйстве, которым хочется провести свой досуг с теми, с кем можно поговорить о том, что интересует». Крупская называет клуб «общественным домашним очагом»: «Рабочему человеку больше чем кому бы то ни было нужен свой общественный домашний очаг». У рабочего, пишет она, самые развитые общественные инстинкты. К тому же дома тесно, «убогое помещение, шум, плач детей», а все это никак не помогает рабочему отдохнуть. Крупская говорит именно о рабочем, подразумевая мужчину, ведь в те времена в ходу было также слово «работница». В общественном убежище рабочего должны быть предусмотрены умывальные комнаты, чтобы не ехать к себе на квартиру, а идти в клуб сразу с работы. Естественно, мыло, полотенце, шкафчики для завсегдатаев со сменным бельем и одеждой. Чай и обед без очередей. Комнаты для разговоров, кружковой работы, лекций и. уединения («просто посидеть, помолчать, отойти от дневной сутолоки»). Укромные уголки в столовой, где можно посидеть в одиночку. Уют, чистота, гравюры на стенах, книги, газеты. «Всего не перечесть, что можно устроить в рабочем клубе. <.> Он будет одним из камней, которые пойдут на постройку социалистической культуры» (Крупская, 1960: 7-12).
Проект рабочего клуба Крупской опирается, как она сама и подчеркивает, на зарубежный опыт клубных организаций для рабочих. Немецкие и английские рабочие клубы представляли собой учреждения новой социальности: они реформировали и утончали нравы, культивировали трезвость, сексуальную воздержанность и контроль над рождаемостью. Но за ними не стояла столь радикальная революционная проекция, предполагавшая экстернализацию женских функций в семье и организацию «общественного домашнего очага». Хотя в таком изводе советские клубы так и не нашли своего полного воплощения, культурный проект большевиков имел эффекты, выходящие далеко за пределы сферы культуры. Планы по частичному преобразованию домохозяйств в государственные предприятия были реализованы в виде советских предприятий службы быта. Через трансформацию бытовой среды население усваивало новую семейную норму, согласно которой кормильцем является не только мужчина, но и женщина-работница. Стремление освободить женщину от домашнего труда решало также прагматическую задачу -- удовлетворяло потребности растущего советского хозяйства за счет открытия нового источника рабочей силы XVI съезд партии настаивал в своей резолюции: «Съезд обязывает все партийные, профессиональные, советские и другие организации усилить свою работу по мобилизации широких масс трудящихся женщин, особенно в деревне, на развертывание социалистического строительства» (XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 1930: 715)..
«Культурный фундаментализм»
Мы сочли возможным охарактеризовать культурный проект большевиков как проявление культурного фундаментализма. Безусловно, он представляет собой одну из версий модернизации, а понятие фундаментализма чаще всего трактуется излишне узко и употребляется по отношению к консервативным течениям мысли, опирающимся на события, откровения или прозрения, на незыблемые основания. С нашей точки зрения, термин следует трактовать шире -- как приложимый не только к консервативным учениям, но и к модернизаторским, реформаторским и революционным, в которых догматическое визионерство сочетается с радикализмом и нетерпимостью к альтернативам. Создание корпуса канонических текстов, назначение непререкаемых классиков и идейных авторитетов, стремление во что бы то ни стало сохранить аутентичность учения, создавать завершенные концептуальные каркасы, идеологии, модели интерпретаций и действий -- все эти черты можно обнаружить в модернизаторских течениях, начиная с позитивизма и заканчивая неолиберализмом. К тому же одна из особенностей модерна состоит в том, что не только консервативные, но даже модернизаторские проекты подвержены скорой архаизации, догматизации и сегментации, отчего в исторической ретроспективе они оцениваются иногда как консервативные.
Гипертрофированная значимость культуры в большевистском проекте сочеталась с радикализмом, обратной стороной которого был догматизм и нетерпимость к оппозиции. Ленинский курс предполагал, что культура поступательно и непрерывно будет перехватывать некоторые ключевые функции общего государственного регулирования и руководства. Партия обещала организовать жизнь каждого советского гражданина «от колыбели до могилы». Ей нужна была почти вечность, жизнь нескольких поколений для того, чтобы искоренить и вытеснить культурой бюрократию, правовые и политические институты. Вместо государственного и правового порядка должны воцариться «развитая культура» и социальная гомогенность. Партия была готова идти только на тактические отступления. От упразднения права и государства следовало воздерживаться лишь до той поры, пока общество не станет культурно и социально однородным. А потому на данном этапе следует «систематически работать над уничтожением неравенства более организованного пролетариата с крестьянством» (Восьмой съезд РКП (б), 1959: 64).
Этот ленинский курс обозначен в Программе партии, принятой на VIII съезде. Позже, уже в 1927 году, он был прописан в резолюции XV съезда: «...упрощение функций управления при повышении культурного уровня трудящихся ведет к уничтожению государственной власти» (XV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 1928: 560-561). Центральная роль, которая отводилась культуре, была подтверждена в докладе о первой советской пятилетке члена Политбюро Алексея Рыкова: «Начиная уже с ближайшего года на культуру мы должны давать относительно больше, чем даже на восстановление хозяйства. Без быстрого культурного роста мы не сможем по-настоящему переконструировать наше хозяйство» (XV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 1928: 778-779).
В одной из последних и, пожалуй, самых «прочитанных» статей Ленина, «О кооперации» (1970 [1923]), содержится странность, мимо которой проходят исследователи. Множество работ приводят отрывок из статьи, где Ленин впервые говорит о наступлении периода «культурной революции». Тезис этот принимается, обсуждается, но никто не задается вопросом, почему культура обретает здесь столь гипертрофированную значимость. Ленин неожиданно резко противопоставляет политику («политическую борьбу») и культурную работу, утверждая, что вместе с социализмом наступило время культурничества, а не политики:
Захватив власть в свои руки, большевики были вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм. Эта коренная перемена состоит в том, что раньше мы центр тяжести клали и должны были класть на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т. д. Теперь же центр тяжести меняется до того, что переносится на мирную организационную культурную работу. Я готов сказать, что центр тяжести для нас переносится на культурничество, если бы не международные отношения, не обязанность бороться за нашу позицию в международном масштабе. Но если оставить это в стороне и ограничиться внутренними экономическими отношениями, то у нас действительно теперь центр тяжести работы сводится к культурничеству. (Ленин, 1970 [1923]: 376)
Но эта странность, эта гипертрофированная значимость культуры, на наш взгляд, связана с центральной, глобальной ролью, которую начинает играть в этот период культура в доктрине социалистического строительства большевиков. Наша интерпретация помогает понять: а) почему революция продолжается после захвата власти, трансформируясь из политической в культурную; б) почему новый этап социалистического строительства есть «культурная революция» и «целый переворот, целая полоса культурного развития всей народной массы» (Ленин, 1970 [1923]: 372).
Пролетариат и его партийный авангард трансформируют политическую пропаганду в культурную (и «духовную») работу в мелкобуржуазной среде, главным образом крестьянской. Примерно об этом идет речь в резолюции XI съезда партии: «Работа партии в деревне должна быть направлена преимущественно в сторону хозяйственно-организационную и культурно-просветительскую, взамен предлагаемого ранее административно-принудительного и политически-агитаци- онного» (Протоколы одиннадцатого съезда РКП(б), 1936: 573).
На последующих съездах, однако, есть признаки того, что доктрина «культурной революции» пересматривается. Здесь нам трудно пройти мимо вопроса о ревизии: можно ли говорить, что сталинское руководство подвергло ее пересмотру, вернув политику и классовую борьбу в процесс строительства социализма? Вопрос этот важен, поскольку именно ревизия учения «основоположника», как правило, рассматривается в качестве основания для выделения периодов, для обозначения всякого рода поворотов и этапов в политике страны. В июле 1928 года Сталин сформулировал известный тезис об обострении классовой борьбы по мере приближения к социализму. На последовавшим за этим заявлением XVI съезде А. Бубнов мог, например, сказать, что «Культурная работа является областью обостреннейшей классовой борьбы» (XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 1930: 183). Первый секретарь Северо-Кавказского крайкома партии А. А. Андреев на том же XVI съезде горячо призывал: