НАЗВАНИЯ СПИРТНЫХ НАПИТКОВ НА РУССКОМ СЕВЕРЕ: ЭТИМОЛОГО-ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ
К.В. Осипова
Рассматриваются наименования крепких спиртных напитков, распространенные на территории Русского Севера. Основными источниками материала послужили лексические картотеки Топонимической экспедиции Уральского федерального университета. Автор прослеживает пути проникновения названий крепких алкогольных напитков в севернорусские говоры, определяет ареал их распространения и генетические связи. Большая часть рассмотренных диалектных лексем заимствована из просторечия и жаргона.
Ключевые слова: русский язык, диалектология, жаргон, просторечие, Русский Север, напитки, алкоголь, этимология, этнолингвистика.
NAMES OF STRONG ALCOHOLIC DRINKS IN THE RUSSIAN NORTH: ETYMOLOGICAL AND ETHNOLINGUISTIC ANALYSIS
Ksenia V. Osipova, Ural Federal University (Yekaterinburg, Russian Federation).
Keywords: Russian language, dialectology, jargon, popular language, Russian North, drinks, alcohol, etymology, ethnolinguistics.
The article deals with names of strong alcoholic drinks found in the territory of the Russian North. The material of the article includes data from the dialects of the Arkhangelsk and Vologda Regions, as well as the northeast of the Kostroma Region (northern part of the Sharya District, Vokhomsky, Oktyabrsky, Pavinsky Districts, formerly belonging to the Vologda Region). The main sources of the material were the lexicographic files of the Ural Federal University Toponymic Expedition. The work aims to carry out an etymological and ethnolinguistic interpretation of the dialect vocabulary of the Russian North that nominates strong alcoholic drinks. The author examines the ways of strong alcoholic drinks names creation in the Northern Russian dialects, determines the area of their distribution and genetic links. Such methods as semantic-motivational, geographic-linguistic analysis, comparative analysis of the vocabulary of various forms of the language are used to build a complex eth- nolinguistic research.
The article analyzes the lexemes of Arkhangelsk, Vologda hanzha, Vologda, Kostroma chemerges, Arkhangelsk suchok, Arkhangelsk, Vologda, Kostroma chacha, Arkhangelsk punsh, Kostroma rakezh and others: for each of them the author defines the dialects, in which these lexemes function and a version of the origin. Historical and cultural commentaries are also given. During the study it was established that most of these words are borrowed from the common language or jargon. So, Arkhangelsk, Vologda hanzha, shangа, hanyga `alcoholic drink' are regarded as related to the jargon word hanzha `Chinese raw vodka, surrogate alcohol', borrowed from the Chinese language. Vologda, Kostroma chemerges `bad, low- quality wine, braga; moonshine', as well as the jargon chemerges, are associated with the slang term reduction of the Chemer State Alcohol Factory.
The author concludes that the intensity of the lexical expansion of the alcoholic drinks group was seriously influenced by extra-linguistic socio-economic factors. These factors were becoming more numerous during any change in the legislation regulating the production and sale of alcoholic drinks. During the “dry law” and anti-alcohol companies, names of illegally produced or smuggled alcohol appear; with the abrogation of the “dry law”, the language includes the names of new alcoholic drinks. In the Russian North, the spread of strong and surrogate alcohol was incited by the discovery of hydrolytic alcohol distilleries in the 1930s- 1950s. Many names that appeared in the anti-alcoholic period are perceived as conspiratorial: they were meant to conceal the talks about alcohol from outsiders and official authorities, for example dymnaya vodichka, rzhanoye maslo, golbeshnaya, etc.
Данная статья родилась как серия этимолого-мотивационных комментариев к находкам Топонимической экспедиции Уральского федерального университета, сотрудниками которой на протяжении многих лет собирались диалектные материалы на территории Русского Севера - Архангельской, Вологодской и Костромской областей. Среди собранных лингвистических данных оказалось немало названий, связанных с темой приготовления и употребления хмельных напитков. Представленный в Картотеках [1, 2] лексический материал позволяет говорить о том, что крестьяне Русского Севера употребляли три основных типа алкогольных напитков - пиво, брагу и самогон (водку). Наиболее архаичной была традиция пивоварения, которая отличала пищевую культуру Русского Севера от других регионов России: лексика пивоварения представлена в основном исконными словами, которые называют этапы производства, особенности ингредиентов, качество сваренного пива и пр. Следующая лексическая группа - наименования браги: как и пиво, брагу крестьяне варили сами и традиции ее приготовления также довольно архаичны. По сравнению с пивом брага считалась напитком второго сорта и не играла той обрядовой роли, которая отводилась пиву. При этом специфика ее названий состоит в большом проценте экспрессивных и метафорических обозначений (ср. севернорус. дуранда, кумушка, шатун и пр. [1, 2]). И наконец, третья группа - это названия вина, водки, самогона и других спиртных напитков, которые редко готовились дома, но чаще всего приобретались - в кабаках, магазинах или у местных «самогонщиков».
Представленная в современных говорах лексика, называющая крепкие спиртные напитки, начала формироваться в XIX в., существенно расширился этот пласт в XX в., когда на Русском Севере стала постепенно сходить на нет традиция пивоварения и возросла доля покупаемых напитков. В связи с тем, что водка и вино были завозной продукцией, вместе с появлением этих товаров в севернорусской деревне в диалект проникала новая лексика, источником которой служили городское просторечие и жаргон. Одна из особенностей географического распространения подобных лексем заключалась в том, что в основном они представляли собой точечные номинации, которые бытовали в одном или нескольких районах, и лишь некоторые из них охватывали широкую территорию. По всей видимости, это было связано с локальностью продаж и поставок алкогольных напитков.
Если традиции, связанные с пивоварением на Русском Севере, исследованы уже довольно основательно (см., например, [3-7]), то лексика и обычаи употребления иных спиртных напитков на этой территории практически не изучались. В предлагаемой статье мы постараемся проследить пути проникновения названий крепких алкогольных напитков в севернорусские говоры, определить их ареал и генетические связи. Учитывая большое количество собранных наименований, в рамках данного исследования будут рассмотрены прежде всего те слова, источником которых послужили городское просторечие или жаргон. Эта лексика представляет особый интерес для изучения проблемы соотношения «слов и вещей», поскольку помогает проследить процесс появления и распространения реалий, сопровождаемый зарождением слова в русском языке, а также пронаблюдать последующее проникновение новых реалий в традиционный мир севернорусских крестьян и адаптацию диалектом новых слов из чужеродной языковой среды. Именно поэтому семантико-мотивационные и этимологические комментарии, составляющие основу статьи, соединяются с наблюдениями историко-культурного характера.
Ханжа. В Архангельской и Вологодской областях записано слово ханжа `домашняя брага; самогон' [1]. Так называли алкогольный напиток, более крепкий, чем пиво, который по своим вкусовым качествам обычно ценился ниже: «Бардома, ханжа, брага - вот где голова-то болит»; «Ханжа - головоломка настоящая, с души рвет с нее» (волог. к-г.) Расшифровка сокращений в названиях районов приводится в конце статьи, сокращения в названиях областей даются в соответствии со Словарем русских народных говоров [8].; «Отбросы от пива дак ханжа, если самогонка не получилась тоже» (волог. м-реч.); «Ханжу делают, как брага, еще чиквас называют (арх. лен.); «Варили для мужиков пьяно пиво, ханжой называлось, а для женщин непьяно» (арх. прим.) [Там же]. В отличие от пива, варка которого требовала особых умений и была затратной по времени, приготовить ханжу было гораздо проще: «Ханьжа - подвид пива, только меньше соборок <приготовлений, хлопот>. На пиво-то много собирать - кадки да лагуны да, а ханьжа, брага-то эта, быстрее» (волог. ник.) [1]. Как заменитель пива в XX в. ханжу иногда готовили к сельским праздникам и свадьбам: «На свадьбы, на праздники всегда варили ханжу» (арх. холм.). Судя по материалам Картотеки [Там же], ханжу не только делали сами, но и привозили из города.
Слово ханжа в севернорусских говорах можно соотнести с жаргонным ханжа `алкогольный напиток низкого качества', которое происходит от заимствованного названия китайской водки из проса или чумизы - ханшин (ханшина) [9. С. 635]. Согласно А.Е. Аникину ханшин `китайская водка', ханчина `китайская неочищенная водка' восходит (через бурят./монг. посредство?) к тому же источнику, что и маньчж. хап$іп `китайская водка из гаоляна', бурят. хааншан `китайская водка' [Там же]. Известно, что уже с середины XIX в. ханшин контрабандой ввозили на Дальний Восток России из Китая: он пользовался популярностью в силу дешевизны, а также дефицита российской продукции или ее полного отсутствия во времена «сухого закона».
По свидетельству военного писателя М.В. Грулева, который в 1890-е гг. возглавлял научную экспедицию в Маньчжурию, «ханшин в большом количестве вывозится контрабандным путем на Амур, где раскупается нашими прибрежными казаками и кочующими инородцами, так как продается в несколько раз дешевле нашей водки: кроме того, в глазах усердных потребителей спиртных напитков, ханшин имеет еще то своеобразное преимущество перед водкой, что после опьянения от ханшина “выпил воды стакан и опять пьян”, так что, по словам казаков, “опохмелиться после ханшина ничего не стоит”» (М.В. Грулев. Из поездки в Маньчжурию // Исторический вестник. 1900) Здесь и далее тексты публицистики и художественной литературы цитируются по НКРЯ [10].. В художественной литературе, территориально связанной с Дальним Востоком, ханшин упоминается как напиток, который солдаты пили от безысходности при нехватке водки во время Русско-японской войны: «Удар по самолюбию в маньчжурской армии от сдачи Порт-Артура ощущался слабее, чем в России, -- войска не могли забыть крови, бесцельно пролитой за его спасение. Водки недоставало, пили “ханшин”. Офицеры в тылу играли в карты» (А.А. Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. Кн. 1-2. 1947-1953) Проникновение ханшина на территорию России, его широкое распространение, повсеместное употребление слова ханшин и образованного от него ханжа было связано именно с событиями Русско-японской войны 1904-1905 гг.: возвратившиеся домой русские солдаты «популяризировали» слово в разных регионах России.
По наблюдению Е.А. Оглезневой, «главной особенностью регионального языкового существования на Дальнем Востоке России в 20-30-е гг. ХХ в. было китайское присутствие в нем. Это проявлялось, в частности, в активном использовании специфической регионально окрашенной лексики в русском языке дальневосточников - наличие в нем своеобразной “китайской ноты”» [11. С. 128]. На территории Приамурья бытовало несколько вариантов названий китайской водки - хан(ь)жа, хан(ь)жина: «У китайцев была ханжа, брали ханжу у них»; «Привозят ящик ханжины вместо водки» [11. С. 132], хамсі: «Ханой китайскую водку звали», ханчйна, хома: «Раньше все больше хому пили, такая водка была» [12. С. 317]. Встречаются однокоренные лексемы и в других сибирских говорах, ср. новосиб. хана, ханка `самогон': «Ханкой её называли и ханой, вот самое самогонка любая, старики еще зовут так» [13. Т. 5. С. 203], Респ. Бурят. ха/нчина, ханша `китайская неочищенная водка': «Раньше ханчину возили из Монголии»; «Ханшу хоть и по дешевке покупали, да черт ее пей. Пахнет она шибко», омск. ха/ньжа `самогон': «Парни ханьжу принесут на вечеринку, а мы закуску» [Там же. С. 204]. К этому же гнезду относится томск. хана/ `лекарство (какое?)': «А перво болела все, как асмой болела. А пила все наставляла - хана была раньше синя. Просто как шпирт. Она стручковым красным перцем наставляла» [14. Т. 7. С. 185] - очевидно, речь идет о лечебной настойке на спирте.
Таким образом, в русском языке слово ха/ншйн (ханчйна) обрело несколько фонетико-словообразовательных вариантов. Форму хан(ь)жина можно рассматривать как результат контактной ассимиляции, озвончения ш на русской почве в хаіншйн (ханчйна). Усечение основы в вариантах ханьжа, ханша, вероятно, возникло в русском языке позднее под влиянием общенародного ханжа. Формы хана, ханка `самогон, суррогатный алкоголь', которые синхронно представлены на восточносибирской и приамурской территории, по всей вероятности, также восходят к китайскому ханшин `водка из проса или чумизы', фонетически трансформированному в жаргоне и просторечии. Родство слов ханка, ханыга, хановка и ханжа, ханшин `самогон' признает А.Е. Аникин [15. Вып. 10. С. 70]. Из русского языка слово проникло в украинский и польский языки, где встречается в вариантах укр. диал. ганджа/ `денатурированный древесный спирт; некачественная водка', ганжа, ханжа/, ханьжа/, ханджаї, польск. еЬст&а [Там же]. При этом семантическое развитие слова (`китайская водка' ^ `суррогатный алкоголь') вполне объяснимо: поскольку ввозимый из Китая ханшин был напитком низкого качества, со временем так стали называть всякий суррогатный алкогольный напиток.
В значении `алкогольный напиток из денатурированного спирта' слово ханжа широко употреблялось в России начала XX в. Исходя из количества его упоминаний в публицистике и текстах художественной литературы, наибольшее распространение этот напиток получил именно в 1910-1920-е гг. Публицистика того времени была вовлечена в антиалкогольную кампанию, развернувшуюся с началом Первой мировой войны и сосредоточенную на борьбе с суррогатным алкоголем, главным образом с ханжой, употребление которой становилось причиной массовых отравлений. Известно, что во времена «сухого закона», объявленного в период Первой мировой войны, отмечался рост смертности от ханжи, которая «была самым популярным напитком среди алкоголиков и представляла собой разбавленный денатурированный спирт (растворитель на основе этилового спирта-сырца, предназначенный для снятия лаков)» [16. С. 133]. В книге психиатра Н. Тяпугина утверждается, что «на смену “казенке” и “мерзавчику” шло тайное винокурение с его “самоплясом” (так называют в народе самогонку), шло суррогатное пьянство с “ханжой”, политурой и прочими отравами, отнимая у народа блага трезвости» (Н. Тяпугин. Народные заблуждения и научная правда об алкоголе. 1926). Об актуальности проблемы «суррогатного» алкоголизма и действиях государства говорили заголовки газет 1915-1916 гг.: «Борьба с “ханжой”» («Раннее утро». 1915.03.03), «Борьба с отравлением населения» («Русское слово». 1915.03.19), «Еще фабрика ханжи» («Петроградский листок». 1915.03.30), «Новый денатурат» («Московская копейка». 1915.05.10), «Борьба с пьянством» («Трудовая копейка». 1915.10.06). Городская пресса писала о том, как собираются сведения о торговле суррогатным спиртным («Раннее утро» (1915.03.03)), об облавах на продавцов ханжи, которые, по словам корреспондентов, были виновны в спаивании суррогатным алкоголем солдат на Ходынском поле («Вечерний курьер». 1916.04.29), о продажах ханжи в ресторанах («Вечерняя газета». Киев. 1915.01.26), о разоблачении фабрик по производству ханжи («Петроградский листок». 1915.03.30; «Вечерняя газета». Киев. 1915.01.18). Перечисленные издания относились к разряду дешевых, соответственно, основным адресатом статей в них были горожане с самым низким достатком, из-за дороговизны или отсутствия качественного спиртного перешедшие на питье суррогата: «Таким образом, если барин насыщается в ресторане, а “простак” лакает ханжу где-нибудь на Хитровом, то среднему обывателю доступно и легко было угощаться парфюмерными изделиями» (С. Рубин. На лету // «Вечерний курьер». Москва. 1915.07.29). В борьбу с суррогатным алкоголем был вовлечен и В. В. Маяковский, которому принадлежит лозунг, размещенный на плакате авторства А.Родченко: «Трехгорное пиво выгонит вон и ханжу, и самогон! Моссель- пром». Судя по дате выпуска плаката (1925 г.), он был приурочен к возобновлению производства пива на московском Трехгорном пивоваренном заводе в 1923 г., который со времени выхода «сухого закона» переориентировали на выпуск безалкогольной продукции. По замечанию И. Старкова, опубликовавшего этот плакат на сайте «Arzamas», «бутылки с ханжой часто взрывались - такой взрыв как раз изображен на плакате в качестве доказательства в пользу трехгорного пива» [17].