О женском и женственном в советских текстах Д.А. Пригова В основу статьи положен доклад, прочитанный автором на Международной науч-ной конференции «Производство, документация, интервенция. Произведение искусства в условиях неофициальной советской культуры 1960-1980-х гг. Приговские чтения- 2018», прошедшей в октябре 2018 г. в Университете Мюнхена.
Н.В. Ковтун
Исследуется тема женского и женственного в сборнике Д.А. Пригова «Советские тексты». Тема составила нравственный стержень классической словесности. Ее деконструкция - знак переосмысления гуманистической парадигмы. В статье выделены спектр сакрального и демонизированного, связанного с темой женщины, показано, как автор двигается от социальных культурных символов к бессознательному (представлены образы советской женщины- героини, женщины как объекта сострадания, печали, женщины-матери - воплощенной мудрости и матери-Родины, женщины-вамп).
Ключевые слова: .А. Пригов, «Советские тексты», тема женского.
On the Female and the Feminine in Soviet Texts of Dmitri Prigov
Keywords: Dmitri Prigov, Soviet texts, female topic.
The article deals with the problem of the female and the feminine in Dmitri Prigov's works. An emphasis is made on the collection Soviet Texts (2016). The material used for the argumentation of a number of provisions of the article are texts on the topic from the eight- volume collection of the poet's verses published in Germany. It is shown that one of the reasons of the undying interest to Prigov's works consists in the stability of the aesthetics of postmodernism. The culture labeled as “post-” loses its relevance, has no bright alternative; the counter-aesthetics is not created. This causes a return to the play-claim for non-systemic thinking as a criticism of systems. The value of Prigov's statement lies in the culturological space rather than in the poetic one. The author's works mark a shift in humanitarian discourse, which is shaped figuratively, not scientifically, which gives full scope to philological exercises in deconstruction and cultural associations. The topic of the female is not a random choice; it is a certain moral core of the Russian classical literature. Its deconstruction is the most important sign of the curtailing of the humanistic paradigm. In the article, the sacral and demonized spectra connected with the female topic are determined. Prigov's turn from social cultural symbols to unconscious ones (images of the Soviet female heroine, woman as an object of compassion and grief, images of woman-mother as an incarnate wisdom, motherland; images of the beloved and the femme fatale) is shown. The analysis of the female and the feminine showed the ambiguity of solutions on the topic. The woman acts in various, often mutually exclusive forms. She is interpreted as a by-product of social, cultural, economic, and political systems which, however, glitch and produce a defective, incomprehensible result. Hence, the woman is recognized as a “highly doubtful” subject (the “Description of a Subject” cycle). Soviet Texts captured the process when official culture turned into a world of lost stories that is marked by self-parody. This world has everything previously recognized as insignificant (femininity, sex, erotica), permits the previously banned (deviant behavior). However, Prigov emphasizes the fictitious nature of the depicted feelings, experiences: in their description, the poet plays with stereotypes of the Soviet era. In his late works, Prigov prefers zoomorphs, to which women are closer than men, so the image of the female and the feminine is used as a research tool of the monstrous. The poet justifies this by the completion of the “enlightenment” imperative of an individual's integrity.
Введение в проблему
Одна из причин неизменности интереса к творчеству Д.А. Пригова видится в устойчивости эстетики постмодернизма. Культура под знаком «пост-», теряя актуальность, не имеет между тем яркой альтернативы, контрэстетика не сформирована, отсюда возвращение к игровой заявке на несистемное мышление как критике систем. Ценность приговского высказывания лежит не столько в пределах поэтического, сколько культурологического. Творчество автора обозначило сдвиг в гуманитарном дискурсе, оформленный не наукообразно, а образно, это открывает простор для филологических упражнений в деконструкции и культурных ассоциациях.
Цель нашей статьи - рассмотрение деконструкции сакрального как выстраивание новой антропологии, негативной, не подчиненной абсолютам - ни религии, ни онтологии, ни мифам (социальным, культурным, художественным). Образ женщины в этом отношении репрезентативен, он составляет нравственный стержень классической словесности. Его деконструкция - знак переосмысления гуманистической парадигмы. Нам важно проследить, возможно ли выстраивание позитивного высказывания в пустоте (если она не носит метафизического характера).
Наш анализ темы женского будет сосредоточен на «советских текстах» автора, собранных в отдельный сборник с аналогичным названием, вышедший в 2016 г. в издательстве Ивана Лимбаха. Для аргументации ряда положений статьи мы будем обращаться и к произведениям названной тематики, вошедшим в восьмитомное собрание стихов поэта, изданное в Германии в 1996-2016 гг. Программные тексты, составившие сборник, написаны с 1979 по 1984 г., когда «московскийромантический концептуализм» (термин Б. Гройса), лидером которого был Д.А. Пригов, завоевывает свои позиции. В определении «советские» стоит учитывать не только тематический аспект (стратегию соц-арта), но и хронологический (тексты созданы до начала перестройки). В этот период Пригов - блестящий анде- граундный стихотворец, вырабатывающий свой тип высказывания - простодушную иронию, т.е. как будто бы нечаянное разрушение всех мифологий: от идеологии до культуры. Автор играет в простодушие героя, который наталкивается на очевидные противоречия в официальных советских текстах, уточняет и деконструирует их смысл, являя парадоксальную языковую конструкцию (бессмысленную, но и бесстрашную). В основе стратегии - постмодернистская подмена лирического субъекта калейдоскопом масок, игра смыслами без признания ответственности автора за свое высказывание: «Я отстаиваю возможность не подчиняться никаким тотальным идеям и идеологиям. Любой взгляд претендует на истинность, моя задача - вскрыть любой взгляд не как истину, а как тип конвенционально- сти», - утверждает поэт [1. С. 104].
Тема женского в интеллектуальной, рациональной поэзии Д.А. Пригова скорее периферийна. Среди исследований о творчестве поэта можно выделить лишь несколько, где она становится предметом специального анализа. Это статьи Е. Добренко о работе Пригова с наследием Михалкова- Кончаловской [2. С. 358-407], К. Чепела и С. Сандлер «Тело у Пригова» [3. С. 513-539], отчасти интервью самого автора, где он высказывается о новой антропологии [4. С. 52-71]. Пишущие сходятся на идее «масштабной культурной амбивалентности, окружающей проблему женственности» [3. С. 514]. В сборнике «Советские тексты» наберется не более 20 процентов произведений, затрагивающих женскую тему в том или ином аспекте. Известные строчки автора: «Я женщин не люблю, хотя вот / Мне плутни их порой милы...» [5. С. 261] или «Да, я певец мужской натуги...» [6. Т. 3. С. 283] как будто подтверждают интеллектуальную незаинтересованность. По наблюдению М. Берга, в текстах Пригова женщина входит в парадигму «отверженных» (вместе с евреем, иностранцем, гомосексуалистом, извращенцем, террористом), которые заняли место советских «героев» - поэтов, политиков, полководцев [7. С. 100].
В решении женской темы у Д. А. Пригова условно можно выделить два направления: деконструкция классической любовной лирики (текстов Пушкина, Лермонтова, Блока, Есенина, Ахматовой) и обыгрывание женских типажей, характерных для ортодоксальной советской идеологии. Вплоть до «новой искренности» 1990-х стратегия сведения советской действительности к чистой текстуальности оказывается достаточно востребованной. Тема женского в сборнике важна еще и потому, что она несколько выпадает из продуманной логики чистой игры, не лишена «нечаянной сентиментальности». Автор, с одной стороны, работает с устойчивыми советскими типажами (от образов кухарки, управляющей государством, женщины-товарища, матери-Родины до наивной девушки, отдыхающей на юге «всего за полтора рубля»), с другой стороны, прогуливаясь среди муляжей, симулякров, он ведет себя по отношению к ним как неискушенный, ребенок или варвар: разговаривает с картинками, признается в любви плакатным ударницам и, как результат, обживает мир зазеркалья. В текстах Пригова просматривается некая парадигма женских образов: от воспроизводства социальных культурных символов до игры с архетипами бессознательного. пригов женский сакральный
Дешифровка сакральных культурных символов
Сразу выделим тексты, связанные с дешифровкой сакральных дискурсов («негативная теология») как имеющих те же амбиции, что и дискурсы тоталитарные (в версии поэта). Однако в творчестве Пригова сохранились целые комплексы образов, имеющих культовое происхождение, если говорить о живописи, то это знак «всевидящего ока», с которым связаны поэтические образы Милицанера и «государственного поэта» [8. С. 255-258]. Так христианская символика сопрягается с элементами советской идеологии. В сборнике не случайно идет речь о мифологии Вечной Женственности, которую Д.А. Пригов считает одной из основных мыслеформ русского сознания, наряду с Соборностью и Заснеженными просторами (Величие и духовность) [9. С. 718], есть и прямые отсылки к образу Девы Марии:
Ты помнишь, как в детстве, Мария Мы жили в деревне одной Со странным каким-то названьем Уж и не припомню каким
Мотивы грозы, дитя, преследования, как и будущей жизни, трансформируются, накладываются на советскую повседневность, высокое и низкое, прошлое и настоящее уравниваются:
Ты помнишь, гроза надвигалась Нет, нет - это в смысле прямом А в сталинском и переносном Тогда миновала уже[5. С. 38].
Здесь близость Священной истории и истории земной способствует «очеловечиванию» сакрального образа Девы Марии. В более раннем тексте «Когда я буду умирать, Мария...» (1977), вошедшем в восьмитомное собрание стихов, земная проекция библейского сюжета признана единственно важной. Герою дорог круг друзей, в котором его стихи и судьба обретают подлинный смысл. В этот круг он приглашает и Деву Марию: «Давай, Мария, здесь дружить / Мария...», ради поэтического братства герой отказывается от рая, «...где крыльев много и недорогие / Но там не будет дорогих, Мария / Друзей моих.» [6. Т. 3. С. 246]. Композиционная, стилевая близость между означающими сакрального и земного планов создает «зону семантической неопределенности» - свидетельство глубинного разочарования в Абсолюте [8. С. 249]. В основе развенчивающей стратегии более позднего периода - роль мудрого «эксперта», которую берет на себя Д.А. Пригов, при этом оговаривая, что игра умному человеку, тем более Демиургу - «всевидящему оку», «видна насквозь» [1. С. 96].
В следующем тексте сборника автор, деконструируя романтизированные символы и структуры, выступает в маске «маленького человека» [10. С. 252-262], которому не до любви, не до высокого. Окруженный муляжами, лозунгами о светлом будущем, советский обыватель проводит время в бесконечных очередях, борьбе за дефицит. Усиленная театрализация пространства неданности, предпринятая властью, только подчеркивает ощущение абсурда. Тотальная ирония автора разрушает, однако, и саму идею подлинного, дискредитирует мотив любви как таковой:
Я был тогда мальчишечкой нелучшим Она, возможно, девочкой была Но мы тогда не встретились - и к лучшему А то любовь, возможно, бы была И вот она стоит Царица жизни Мадонна! Женщина! Царица! Мать!
А я спешу своей походочкой безжизненной Последний рубль с сберкнижечки снимать[5. С. 214].
В романтический, сакральный контекст («Мадонна! Женщина! Царица!..») внедряется элемент, разрушающий смысловую целостность образа. В данном случае такой элемент - сомнение поэта в девственности юной героини, награжденной возвышенными именами и сравнениями. Все пафосные ассоциации снимаются эротическим контекстом. Парадигма женских образов подчеркнуто статична, на этом фоне суетящийся, бегущий, деятельный герой воспринимается единственно живым на фоне статуарных образов.
Тема «женщина и власть»
Женщина в истории. Д.А. Пригов деконструирует известные исторические сюжеты, широко представленные в отечественной культуре. Мифологизированное прошлое Руси было составной частью советской идеологии. Эта парадигма обыгрывается в цикле «Исторические и героические песни» (1974), куда вошли показательные для нашей темы стихи «Марина Мнишек», «Екатерина и Пугачев», «Сталин и Аллилуева». Образы роковых красавиц демифологизируются, из символов Вечной женственности превращены в случайных свидетелей мужских игр, их статус профанируется введением обсценной лексики. Марина Мнишек, например, представлена любящей и преданной, самозванец же - холодным и расчетливым: «Она до белого румянца / Любила самозванца... А он все - деньги да червонцы, / Он все - престолы да венцы.» [6. Т. 1. С. 111]. История пугачевского бунта дана в стилистике водевильной интрижки, где образ Пугачева - знак фаворитизма и разбоя, изображение Екатерины напоминает химерическое тело, вбирающее очертания мраморных статуй («Бела, словно мрамор паросский»), державинских и пушкинских героинь (от балерины Истоминой в «Евгении Онегине» до Императрицы в «Капитанской дочке»). Победителем Пугачева становится Суворов, выпрыгивающий, как бес из табакерки, из-под кровати властительницы: «За этот свой подвиг народный, / Ночной свой испуг и изъян / Суворов был прозван суровым / И Пугачем - Емельян» [6. Т. 1. С. 136]. Здесь травестируется и сюжет волшебной сказки про Емелю (обыгрывается близость имен), когда вместо царевны и полцарства в придачу герой получает статус бандита-неудачника.
В стихотворении «Сталин и Аллилуева» героиня перед Вождем, взирающим свысока на Красную площадь, стоит «не больше муравья.». Сцена отсылает к клишированным изображениям Сталина на советских полотнах (седина, мундир, ордена в лучах света), где пространство распределено, отдельному человеку места нет. У бийство женщины ассоциируется с падением пуговицы, случайно оторвавшейся от маршальского мундира. Образ падающей звезды воплощается как бег пуговицы «с лепленным гербом» по «пурпурному паркету», парадирующему небосвод [Там же. С. 117]. В этой же парадигме текст «Сталин и девочка», где образы статуарны, сведены к известному набору атрибутов: Сталин - трубка, Спасская башня, парадный мундир; страна - шеренги радостных людей, девочка - «красный-красный букет», подаренный Вождю [Там же. С. 109].
Типология советских героинь в текстах Д.А. Пригова
1. Игровую иерархию типажей советских героинь, представленную в «Советских текстах», можно начать с образа женщины-товарища как воплощения феминизированной маскулинности. Она готова отречься от личного, семьи и мужа, выбирая служение Отечеству, любовь к Вождю: