Интересно, что и для Поэта разговор с женой о поэтическом мастерстве неизбежно оборачивается моральными и практическими издержками, «высокая миссия» корректируется, жена напоминает о семейных нуждах, тех самых «мелочах существования», которые обрушили стремление Милица- нера к Небесной гармонии.
Мои стихи жене не нравятся
Она права, увы, при этом
Стихи женатого поэта
Должны быть по природе нравственны
Смыслу семейному способствуя
Должны ему в подмогу быть
Хотя бы как, хотя бы косвенно
Хотя бы деньги приносить
[6. Т. 6. С. 89].
Помимо супруги на пути Милицанера встречаются и другие женщины, которые в нем нуждаются. Милицанер, стоящий на посту, одновременно вездесущ и субстанционален, при возникновении опасности появляется как будто «с-под земли», останавливает врага исключительно силой слова, обретающего магическое значение:
Был Милицанер столичным Она же по улице шла Стоял на посту он отлично Она поздней ночею шла И в этот же миг подбегают К ней три хулигана втроем И ей угрожать начинают Раздеть ее мыслят втроем Но Милицанер все заметил Подходит он и говорит:
Закон нарушаете этим Немедленно чтоб прекратить!
Она же взирает прекрасно На лик его и на мундир И взгляд переводит в пространство И видит рассвет впереди[5. С. 158].
Первые два четверостишия напоминают русскую народную песню про разбойников, берущих в полон Красавицу. Слом сюжета отмечен появлением Милицанера, который восстанавливает порядок, осознается практически божеством - Всевидящим Оком: у него не лицо, но лик, за ним рассвет как символ новой жизни. Последствия действий Милицанера обычно не описываются, однако финал данного текста укладывается в соцреалистический канон.
В этой же парадигме тексты об освобождении Милицанером «Вечной женственности» от нечистой силы, в роли которой выступают то чудищепожарный, то «зеленый змей». Сюжет стихотворения «Вот на девочку пожарный налетел...» (1978) отсылает к мотиву единоборства сказочного Молодца с огнедышащим драконом, похитившим красавицу:
Но Милицанер тут подскочил С девочки пожарного сгоняет И назад в пещеру загоняет Не страшит его тройной оскал[6. Т. 4. С. 61].
В тексте «Вот баба напилась как мышка.» банальный сюжет ареста пьяной бабы разрешается как сражение земной и небесной рати за душу героини. Родная земля уже «не подмога» женщине, ее образ ассоциируется с мышью - знаком тлена, Милицанер же всевластен, кружит коршуном, «любой принимая размер»:
Ему ж его небо - любого размера От тьмы - до единственного
Мильцанера
И снова от тьмы - до свеченья Кремля
[Там же. Т. 7. С. 353]. Эротические стихи Д.А. Пригова
1. Тема секса в советской культуре. В ортодоксальной советской литературе тема секса замалчивалась, и даже разговор об этом мог вызвать тяжелые последствия. В романе Н. Островского «Как закалялась сталь» (1930-1934) Павел Корчагин избивает дубовым табуретом партийного чиновника, который поведал об успехе у женщин. В «Педагогической поэме» (1933-1935) А. Макаренко особенно трудными для перевоспитания признаются девушки, познавшие плотскую любовь. Сами литературные героини: от Даши Чумаловой, Виринеи Л. Сейфуллиной до комиссарши в «Оптимистической трагедии» (1933) Вс. Вишневского ведут себя по отношению к вожделеющим мужчинам не менее агрессивно. Проклинают, оставляют мужей, предпочитая им дело, Революцию [32. С. 32-49]. Этот пафос Д.А. Пригов деконструирует, используя устойчивые формы призывов, лозунгов, поучений, которые наполняются парадоксальным содержанием: «Интеллигенция! Ученые, писатели, артисты, музыканты и художники!.. / - не соблазните», «Советские женщины! Работницы и колхозницы! Служащие и учащиеся!.. / - не прелюбодейте», «Женившись, женись по любви, уважай в жене человека... / или вовсе не женись» [6. Т. 6. С. 204-205, 213].
Стыд, потрясение советского человека, переживаемые при виде обнаженной натуры, обыгрываются в нескольких текстах Пригова начала 1980-х: «Вот в Третьяковке он и она...»:
Женщину видят - обнажена Она на картине, а вобщем-то - голая
Проходят быстрее, она - смущена Он тоже, пригнуты их чистые головы
[Там же. Т. 5. С. 153].
Ситуация усугубляется, когда полуобнаженная женщина оказывается не в официальном пространстве музея, но среди прочих «маленьких людей», на улице:
Вот женщина видна сквозь платье Решительно обнажена Ну хорошо, коли жена.
А если глянуть с высоты:
Что это - ангел красоты
Иль пакостный цветок разврата?
[6. Т. 6. С. 177].
Образ героини ассоциативно связан с избранницей Пушкина - Анной Керн, Д.А. Пригов цитирует строчки из посвященного ей текста «Я помню чудное мгновенье...». Репутация Керн как женщины, легко меняющей привязанности и партнеров, вполне укладывается в предложенную поэтом парадигму. Появление полуобнаженных красавиц на улицах советских городов становится и маркером свободы, напрямую связывается с ослаблением государственности:
Вот голая идет красавица Среди ослабшей государственности Ей все это конечно нравится А мне это не то что нравится Да и не то чтобы не нравится Меня все это не касается.
[Там же. Т. 7. С. 147]
или
Красавица взирает страстно Сочася телом молодым И что ей смерть и Г осударство - Лишь некий невесомый дым...
[6. С. 70].
2. Образы экзотических возлюбленных. В текстах Пригова появляется парадигма экзотических красавиц, готовых дарить герою ласки: японки, чешки, польки, китаянки. В стихотворении «Ах как меня одна японка любила.» из сборника «Советские тексты» повествование как будто ведется от лица пионера Димы, грезящего наяву. Любовная сцена собрана из обрывков скудных знаний о запретной теме, доступных школьнику, отчего повествование выглядит анекдотичным. Обыгрывается сюжет «Мадам Баттерфляй» Пуччини, о котором советские обыватели знали и по названию конфет «Чио-чио-сан», в 1980-е гг. выходит фильм с аналогичным названием.
Ах как меня одна японка любила
Она была прекрасна, просто чудо, да и все остальное
было мило
Как-то особенно по-японски чисто и нежно А может быть, она была не японка, а китайка, и даже больше - финка-норвежка Да и вообще: жизнь есть сон! - сказал Кальдерон и не поперхнулся
Или как говорят в советских фильмах: на этом месте
пионер Дима проснулся[5. С. 62].
Апелляция к пьесе «Жизнь есть сон» Кальдерона актуализирует романтические мотивы любовной игры, тайных страстей, переодеваний, не- узнанности, призванных засвидетельствовать жизнь как сон. В пьесе мистифицируется тема рока: король удаляет из дворца сына, прячет под маской его лицо, ибо по предсказаниям принц обречен убить мать и обесчестить отца. Трагедия превращается в комедию, как только для героев исчезает принципиальное различие между сном и явью. Предсказания сбываются в онейрическом пространстве и не доставляют особых хлопот в пределах истории. Интересно, что один из персонажей Кальдерона (Астольфо) носит титул «князь Московский» (<іщиє <ів Moscovia, буквально «герцог Московский»). Помимо указанных контекстов, Д.А. Пригов обыгрывает прием советской фильмографии, когда эротические сцены получают условное обозначение: распахнутое окно, утренний пейзаж и соответствующий музыкальный фон...
В тексте «Как чешку одну я безумно любил.» (1981) подчеркивается фантасмагоричность любовной сцены, легко сдвигаемой из Праги в Париж, за которым в русской культуре закрепился статус столицы греха, соблазна. В стихотворении «А не кажется вам, пани.» (1981) происходит диалог с героиней, нарушающей запреты советского быта. Свою греховность женщина, проводящая жизнь в утехах, называет «угодной Богу»: «А людская воля - прах! / Вот что я скажу, товарищи» [6. Т. 5. С. 182]. Автор сталкивает идеологический и сакральный дискурсы, создавая зону диалога, в которой героиня и самоопределяется. Наконец, в тексте «Как любил я вас, мать же етить / О, прекрасные европеянки.» (1983) обыгрывается тезис об Азии как инварианте Европы, европеянки на поверку - «все вы японки».
3. Образ женщины-вамп, зубастой вагины. Тема власти вагины и страх кастрации (по З. Фрейду) развернута в раннем цикле «Эротемы» (1977), в сборнике «Советские тексты» ей посвящено стихотворение «Хозяюшка, хозяюшка.»:
Хозяюшка, хозяюшка Вовнутрь меня пусти В тебе тепло и влажно И родственно почти А я? - я просто странник Побуду и уйду
Почти что иностранный Твоему женскому нутру[5. С. 207].
В софиологии, повлиявшей на эстетику Серебряного века, Хозяйкой названа София Премудрость, Художница, раскрасившая эскиз мироздания. Устойчивые характеристики Девы-Софии - чистота, возвышенность. В варианте Пригова «чиста» и невинна именно Вагина. Этот мотив развит в более позднем цикле поэта «Жизнь, любовь, поругание и исход женщины», где девичья честь признается «чистым ничто». Чистота понимается аналогом «совершенства», но при этом напоминает об образе «чистой» Вагины «невесты Гитлера» из одноименного цикла, которая и после родов остается «Нежна прохладна и чиста», что намекает как на непорочное зачатие, так и на символ фашистской чистоты [3. С. 522].
Заключение
В «Советских текстах» Д.А. Пригова женщина выступает в различных, зачастую взаимоисключающих ипостасях. Сам образ трактуется как побочный продукт социальных, культурных, экономических и политических систем, которые, однако, дают сбой и производят его ущербным, непостижимым, чудно-чудесно-чудовищным. Отсюда признание женщины предметом «маловероятным» (цикл «Описание предмета»). «Советские тексты» запечатлели процесс, когда официальная культура превратилась в мир проигранных сюжетов, отмеченный самопародией. В этом пространстве есть все то, что ранее признавалось несущественным (секс, эротика); разрешается то, что было под запретом (девиантное поведение), однако автор подчеркивает фиктивную природу изображаемых чувств, переживаний, в описании которых обыгрываются стереотипы советского времени. Д. А. Пригов, кажется, и сам не против поиграть в гендерное самоопределение - от лица «женского поэта» им написаны пять сборников. Мастер признается: «женский поэт» - «социокультурный конструкт», что предполагает вписанность дискурса женственности в пределы авторского «я». Стратегия смены имиджей суть проявление «синдроматики страха», «попытка не быть идентифицированным, не быть узнанным» [4. С. 69-70]. Новая антропология, снимающая разницу между человеческим и звериным, мужским и женским, в «Советских текстах» только намечена. В позднем творчестве Д.А. Пригов отдает предпочтение зооморфам, к которым женщины оказываются ближе мужчин, поэтому образ женского и женственного используется как инструмент исследования монструозного. Поэт обосновывает это завершением «просвещенческого» императива целостности личности [1. С. 133]. Все сказанное позволяет заключить, что выстраивание позитивного высказывания в пустоте вряд ли возможно. Содержательное высказывание замещается тотальным отрицанием, это мы и проследили на примере реализации женской темы.
Литература
Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д.А.П. М. : НЛО, 2013.
Добренко Е. «Прийти к женщине и лечь к ней в постель в мундире»: Пригов и Михалкова-Кончаловская // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007) : сб. ст. и материалов. М., 2010. С. 358-407.
Чепела К., Сандлер С. Тело у Пригова // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007) : сб. ст. и материалов. М., 2010. С. 513-539.
Пригов Д.А., Эпштейн М. Попытка не быть идентифицированным (беседа Михаила Наумовича Эпштейна с Дмитрием Александровичем Приговым) // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007) : сб. ст. и материалов. М., 2010. С. 52-71.
Пригов Д.А. Советские тексты. СПб. : Изд-во Ивана Лимбаха, 2016.
Пригов Д.А. Собрание стихов : в 8 т. Wien ; Berlin ; Mьnchen ; Leipzig : Wiener Slawisticher Almanach, 1996-2016. Sbd. 42-88.
Берг М. Литературократия: Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М. : Новое литературное обозрение, 2000.
Липовецкий М. Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920-2000-х годов. М. : нЛо, 2008.
Пригов Д.А. Проект «Русская красавица» // Собр. соч. : в 5 т. Т. 5: Мысли. Избранные манифесты, статьи интервью. М., 2019.
Эпштейн М. Лирика сорванного сознания: народное любомудрие у Д.А. Приго- ва // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007) : сб. ст. и материалов. М., 2010. С. 252-262.
Ахматова А. Стихотворения, поэмы, проза. Томск : Кн. изд-во, 1989.
Кристева Ю. Силы ужаса : эссе об отвращении. Харьков ; Санкт-Петербург : Ф- Пресс : ХцГИ : Алетейя, 2003.
Бараш А. «Да я ведь что, да я с любовью...»: Пригов как деятель цивилизации // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007) : сб. ст. и материалов. М., 2010. С. 263-278.
Плеханова И. Интеллектуальная поэзия: Иосиф Бродский, Генрих Сапгир, Д.А. Пригов. М. : Флинта : Наука, 2016.
Пушкин А.С. Собр. соч. : в 3 т. Т. 1: Стихотворения. Сказки. Руслан и Людмила. М. : Худож. лит., 1985.
Гюнтер Х. Архетипы советской культуры // Соцреалистический канон : сб. ст. / под ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. М., 2000. С. 764-780.
Голынко-Вольфсон Д. Читая Пригова: неоднозначное и неочевидное // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007) : сб. ст. и материалов. М., 2010. С. 145-180.
Зубова Л. Д.А. Пригов: инсталляция словесных объектов // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007) : сб. ст. и материалов. М., 2010. С. 540-565.
Смирнов И.П. Быт и бытие в стихотворениях Д.А. Пригова // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940-2007) : сб. ст. и материалов. М., 2010. С. 96-105.