Реферат
Об исторической экономике
Введение
Достаточны ли результаты, полученные в рамках экономической истории, чтобы их можно было бы превзойти, по крайней мере мысленно, и освободить от частных случаев и тенденциозных правил? Иными словами, может ли быть начальный этап исторической экономики, ориентированный на масштабные совокупности, на общее и постоянное, быть полезным для экономических исследований, для решения крупных актуальных проблем или, что важнее, для их формулирования? Физики время от времени сталкиваются с трудностями, которые могут разрешить только математики с их специфичными правилами. Можем ли мы, историки, предпринять аналогичные действия с помощью наших коллег экономистов? Сравнение, конечно, слишком претенциозно. Я полагаю, что более скромным и справедливым было бы сравнение нас, историков, с путешественниками, которые отмечают дорожные происшествия, краски пейзажа и которые для разрешения своих сомнений перелагают вопросы сходств и сопоставлений на своих друзей географов. Нам кажется, что в ходе наших путешествий по времени человечества мы догадываемся об экономических реалиях, когда стабильных, когда колеблющихся, ритмичных или нет. Иллюзии, бесполезные узнавания или уже ценная работа? Сами, и только сами мы не можем судить об этом.
Я считаю, что между различными науками о человеке, социологией, историей, экономикой может и должен быть диалог. Для каждой из них это может обернуться нарушениями. Я заранее готов принять эти нарушения применительно к истории, и, следовательно, я не хотел бы и не мог бы дать определение метода в этих строках, которые я не без опасения предоставил Revue economique. Мне более всего хотелось бы выделить несколько вопросов для переосмысления экономистами, для которых обращение к истории могло бы обернуться трансформацией, прояснением, расширением или, возможно, напротив, не привело бы ни к чему - но даже в этом случае можно было бы говорить о прогрессе, шаге вперед. Вряд ли стоит упоминать, что я не претендую на формулировку всех или даже самых существенных проблем, которые могли бы выдержать испытание методами как истории, так и экономики. Их множество. Я представлю здесь только те, которые интересуют меня лично, о которых я размышлял, занимаясь ремеслом историка. Возможно, они привлекут внимание кого - то из экономистов, несмотря на то что наши точки зрения кажутся все еще далекими друг от друга.
Часто говорят о трудностях ремесла историка. Не отрицая этого, не лучше ли выделить его незаменимые преимущества? Не можем ли мы, в первую очередь, выделить сущность исторической ситуации с точки зрения ее становления? Из всех действующих сил мы изучаем те, что ее вызвали. Мы заранее различаем значимые события, те, что имеют последствия, что в конце концов порождают будущее. Громадное преимущество! Кто смог бы в мешанине фактов текущей жизни с уверенностью отличить длительное от эфемерного? Для современников факты предстают слишком часто, увы, как одинаково важные, а величайшие события, от которых зависит будущее, остаются в тиши - их, по словам Ницше, приносят лапки горлиц - об их присутствии редко догадываются. Отсюда усилия Колина Кларка добавить к наличным данным экономики, относящимся к пророческим экстраполяциям в будущее, способ заранее различать существенные течения событий, которые выстраивают и продвигают нашу жизнь. Все можно повернуть назад - вот мечта историка!
Именно войско событий-победителей в жизненных битвах историк замечает в первую очередь; но эти события замещают друг друга, упорядочиваются в рамки множественных возможностей, противоречат друг другу, и между ними жизнь делает свой выбор: в пользу возможности, которая реализовалась, десятки, сотни, тысячи исчезли, а другие, бесчисленные, так и не предстали перед нами, будучи ничтожными, потаенными, они не заметны в контексте истории с первого взгляда. Однако следует попытаться их восстановить, поскольку эти утраченные движения представляют собой многочисленные силы - материальные и нематериальные, которые в каждый момент сдерживают великие порывы эволюции, замедляют их распространение, нередко преждевременно прерывают их ход. Их необходимо знать.
Теперь поговорим о том, нужно ли историкам спускаться по склону, действовать вопреки преимуществам своего ремесла, изучать не только прогресс, победоносное движение, но и их оппозицию, множественный противоположный опыт, которым невозможно с легкостью пренебречь, так сказать, инерцию, не вкладывая в это слово уничижительного смысла. Это в некотором смысле проблема вроде той, которую изучает Люсьен Февр в своей книге о Рабле, когда задается вопросом, является ли безбожие, которому было уготовано большое будущее, - я хотел бы уточнить, рефлексивное безбожие, имеющее интеллектуальные корни - является ли оно умозрением, возможным в первой половине XVI века, санкционировал ли ментальный инструментарий века (имея в виду его инерционность в отношении безбожия) его зарождение и четкое формулирование.
Эти проблемы инерции, торможения встречаются в области экономики, и обычно они гораздо лучше поставлены, чем решены. Не подразумевается ли под названиями "капитализм", "мировая экономика", Weltwirtschaft (со всеми неопределенностью и богатством этого понятия в контексте немецкой мысли) вершина эволюции, высшая точка, а часто нечто исключительное? В своей прекрасной истории зерновых культур в античной Греции Альфред Жарде (Alfred Jarde) после размышлений о "модерных" формах торговли зерном, об александрийских торговцах, о хозяевах продовольственных путей создает образ такого пастуха из Пелопонеса или Эпира, который живет за счет своего поля, своих сборов олив, который в праздничные дни закалывает молочного поросенка из своего стада. Пример тысяч сходных или близких друг к другу экономик за пределами мировой экономики своего времени, которые по-своему сдерживали ее экспансию и ритмы. Инерция? Это они в каждую эпоху обусловливали относительное замедление своими средствами, своей силой, своими скоростями. Любое исследование прошлого обязательно должно включать в себя краткосрочное измерение того, что в изучаемую эпоху обременяет жизнь - географические, технические, социальные, административные препятствия. Для уточнения моей мысли признаюсь, что если я предпринимаю исследование, которое меня интересует, - Франции эпохи религиозных войн, то я исхожу из представления, которое на первый взгляд может показаться спорным, но в котором я уверен. Некоторые обращения к Франции этого периода напомнили мне Китай между двумя мировыми войнами: огромные территории, где люди теряются, тем более что Франции XVI века далеко до демографического превосходства китайского мира; но общим оказывается образ громадного пространства, разбитого внутренней и внешней войной. Все узнаваемо: осажденные, объятые страхом города, резня, ослабление войск, продвигающихся между провинциями, региональная раздробленность, восстановления, чудеса, неожиданности. Я не говорю, что сравнение продержится долго, до конца моего исследования. Но именно отсюда можно начинать изучение этой жизненной атмосферы, этой громады, бесчисленных замедлений, которые они вызвали, чтобы понять остальное, понять экономику и политику.
Эти примеры не ставят проблему. Они лишь очерчивают ее основные линии. Все существование, весь опыт являются пленниками под оболочкой, слишком массивной, чтобы разбить ее одним ударом, ограничены в своих возможностях инструментарием, который допускает только определенные направления движения, позволяет увидеть только определенные идеологические позиции и новации. Прочные границы, безнадежные и разумные в одно и то же время, позитивные и негативные, мешающие лучшему и худшему, как сказал бы моралист. Почти всегда они оказывают сопротивление неизбежному социальному прогрессу, но он наступает, когда они тормозят войны, - я имею в виду XVI век, задыхающийся от войн, прерываемых паузами - или когда они в том же XVI веке налагали запрет на бездействие, когда производительность удивительным образом возрастала во всех мельчайших и многочисленных организмах как сопротивление кризисам.
Не есть ли такое исследование границ, инерции - необходимое или должное для историка, обязанного считаться с реалиями, представленными в их собственных измерениях, - не есть ли оно цель экономиста, решающего самые актуальные задачи? Сегодняшняя экономическая ситуация имеет свои границы, свои моменты инерции. Несомненно, экономисту трудно выделить эти проблемы из их исторического или социального контекста. С нашей точки зрения, ему, однако, следует наилучшим образом сформулировать их или хотя бы показать, где ложные, бесполезные проблемы. Экономист, с которым я недавно разговаривал, сказал мне, что при изучении этих торможений, замедлений, сопротивлений он рассчитывает на историков. Так ли это? Напротив, не следует ли рассматривать выделяемые и измеряемые с экономической точки зрения элементы в их длительности?
Традиционный историк уделяет внимание короткому историческому времени, времени биографий и событий. Но не только это время интересует экономических или социальных историков. Общества, цивилизации, экономики, политические институты живут в менее быстрых ритмах. Мы не удивляемся экономистам, которые поддерживают наши методы, когда мы говорим о циклах, интерциклах, периодических движениях с фазами от пяти до десяти, двадцати, тридцати, даже до пятидесяти лет. Однако, с нашей точки зрения, не идет ли здесь речь о коротких исторических волнах?
Ниже этих волн, в области феноменов, составляющих тенденцию (вековую тенденцию экономистов), разворачивается медленная история с неуловимыми уклонами, которые меняют ее и делают доступной наблюдению. Именно ее мы в своем несовершенном языке называем структурной (structural) историей, отличной как от истории событийной, так и от конъюнктурной (conjonctural) с относительно короткими волнами. Вряд ли можно вообразить дискуссии или требования, которые могли бы отрицать эти несколько направлений.
Но предположим, что мы пойдем дальше этих дискуссий и если не определим, то по меньшей мере признаем эту глубинную историю. Она окажется также экономической историей (во времени демография с ее теле-предписаниями была бы более чем прекрасной демонстрацией). Но масштабные структурные колебания экономики можно было бы регистрировать надлежащим образом, если бы мы располагали длительной ретроспективной серией документов, желательно, статистических. Хорошо известно, что этого нет, что мы обрабатываем и осмысляем относительно короткие и частные последовательности, подобные динамике цен или заработной платы. Однако не столь же интересно систематически рассмотреть более или менее известное прошлое в крупных единицах времени, не годов и десятков лет, а целых веков? Мечта или разумная мысль?
Если предположить, что существуют экономические единицы, зоны с относительно фиксированными границами, то не будет ли эффективным географический метод наблюдения? Не представляет ли интереса в дополнение к социальным этапам капитализма, если повторить прекрасное заглавие блестящего выступления Анри Пирен - на, описать географические этапы капитализма или же, еще шире, систематически продвигать в наши исторические изыскания исследования в области экономической географии - одним словом, рассмотреть, как отображаются в этих экономических пространствах волны и крутые повороты истории? Я попытался, и не я один преуспел в этом, показать, какой могла быть жизнь Средиземноморья в конце XVI века. Один из наших прекрасных исследователей, М.А. Ремон (М.А. Itemond), заканчивает исследования, посвященные Франции XVIII века и показывает, как французская экономика, несмотря на развитие торговых путей, дистанцируется от средиземноморской, чтобы выйти к океану: это извилистое движение между путями, рынками и городами повлекло за собой важные трансформации. Я также думаю, что еще в начале XIX века Франция представляла собой серию провинциальных Франций с их замкнутой хорошо организованной жизнью, которые, будучи связанными политикой и обменами, выступали по отношению друг к другу как экономические государства, где, согласно нашим учебникам, находящиеся в обращении деньги регулировались и заменялись, чтобы восстанавливать расчетный баланс. Не составляет ли этот случай Франции с точки зрения географии с модификациями, которые внес в нее век, богатый новшествами, ценный план исследований и способ приближения - со временем - к таким горизонтам медленной истории, которые раскрывают перед нами ее заметные изменения и кризисы?
С другой стороны, дальние перспективы истории дают основание предполагать, возможно, ошибочно, что экономическая жизнь подчиняется большим ритмам. Прославленные города средневековой Италии, которые не были затронуты упадком XVI века, часто приобретали свои богатства, пользуясь транспортными - сухопутными и морскими - преимуществами. Таковы Асти, Венеция, Генуя. За этим последовала торговая, а затем промышленная активность. Наконец, позднее все это увенчивается банковской активностью. Доказательством от противного может служить то, что спад последовательно распространялся, иногда с очень большими интервалами, - и не без возврата - на транспорт, торговлю промышленность, долго еще не затрагивая банковских функций. В XVIII веке Венеция и Генуя оставались финансовыми городами.