Путешествие - ибо первая часть представляет собой медленное и подробное путешествие - осуществляется из Старого в Новый Свет. При каких условиях с точки зрения истории и географии установилась севильская монополия на торговлю с обеими Америками, каковы ее пределы и слабости? Каким образом под этим привилегированным господством вел себя иберийский мир, рассматриваемый в его морских просторах и границах? Таковы вопросы, на которые следует ответить в первую очередь. Далее нужно приступить к "европейским островам", Канарам (изучавшимся уже давно), Мадере, Азорам. От этих островов естественным образом можно перейти к Новому Свету: Сан-Доминго, Пуэрто Рико, Ямайка, Бермуды, вплоть до Флориды. Среди географических единиц Нового Света целесообразно выделить легкие ("континентальные острова") и тяжелые ("континенты": Новая Испания и Перу), не забывая о перешейках, особенно о Панаме, которую наш автор не без оснований называет "Севильским перешейком".
Эти вопросы, широкие или узкие, книга часто освещает по-новому. Пьер Шоню со всей щедростью проявляет богатство эрудиции, и каждый раз, когда позволяют торговые серии, он приводит многочисленные смелые замечания, фиксирует обмены, отмечает продвижение основных продуктов: медь, золото, серебро, сахар, табак. Вот вся картография производительных сил и ресурсов, весь словарь, наполненный сведениями, к которым удобно обращаться. На что же мы сетуем?
Повторим, эту первую книгу нельзя воспринимать как нечто законченное; точнее, она остается за пределами истории, относящейся к совокупности структур, несмотря на представленные материалы, которым не хватает скоординированности и более высокого уровня обобщения. Пьер Шоню хорошо это чувствовал, что заметно на ста с лишним начальных страницах Структур (с.40-163), удивительным образом посвященных в основном событийному описанию значимости Колумба, затем этапам завоеваний и, наконец, важным и новым соображениям по поводу "конкисты", представленной пространством и людьми (с.143-159). Но этот полезный рассказ не представляет собой масштабной живой картины, которую я хотел бы видеть и которая, как мне кажется, могла бы прояснить медленное становление атлантических структур и связанные с ним затруднения.
Атлантика, ее европейские и американские берега, ее острова в открытом океане и близ континентов, водные пути, которые их соединяли - до открытия они были пустыми пространствами: человек здесь отсутствовал либо в редких случаях появлялся без всякой пользы. Если где-то и попадалась структура, то только благодаря скоплению людей - белых, черных, индейцев; благодаря повторяющимся передачам навыков и культурным имплантациям: суда, культивированные растения, домашние животные; затем нередко благодаря разнице в уровне цен, говоря словами Эрнеста Лабрусса, "низкие американские цены принуждали". Все, организованное по отношению к привилегированным центрам, складывалось в рамки будущих структур: религии, политические институты, администрации, городское население и над всей этой совокупностью ранний торговый капитализм, еще неявный, но ловкий и уже способный преодолевать и подчинять себе Океан.
Андре Сайу (Andre Е. Sayous) в свое время обращался к севильским нотариальным архивам (Archivo deProtocolos), проявляя интерес к этим великим авантюрам и подчеркивая новаторскую и рискованную активность генуэзских торговцев. С тех пор появилось много детальных исследований. Мы ожидаем значимую книгу Гилермо Ломана Виллена (Guillermo Lohmann Villena) . Но у нас есть уже новаторские исследования Энрике Отте (Enrique Otte) и письма торговца Симона Рюиза (Simon Ruiz) (вторая половина XVI века), которые нужно было использовать, или ценные бумаги флорентийских торговцев, опубликованные Федериго Мелисом (Federigo Melis) .
Итак, можно удивляться, что этот длинный пролог не принес нам ничего - помимо счастливых случайностей - относительно торговцев, давших жизнь севильским трафикам. Ни слова ни об иберийских городах, ни о матрицах городов Нового Света, ни о типологии городов по обе стороны Атлантики. Кратко завершим тему города Севильи, этого "горлышка" поистине множества бутылок. Она ведет не только к обеим Индиям, но к Средиземноморью, Испании (что прекрасно изложил Пьер Шоню), а также к северным странам, к Фландрии, Англии, к Балтике, если ограничиться только ими. Именно прибрежная навигация вокруг Испании, от Гибралтара до Лондона и Брюгге предопределила взрыв, заранее подготовила Великие открытия. Именно концентрация международного капитализма в Севилье в значительной мере объясняет начало Америки.
Коль скоро Севилья имела большое значение для других морских пространств, для других циркуляций судов, торговли, серебра, как ось Севилья-Вера Круз, и в той мере, в какой "Иберийский Океан" представляет собой "доминирующее" пространство (в том смысле, в котором Франсуа Перру (Frar^ois Perroux) использует слова "полюс", "доминирующая экономика"), не следует ли рассмотреть формы "асимметрии", дисбаланса, все эти комплексы видимого низшего уровня, которые на высшем уровне севильского Океана развились в другие пространства водных путей? Пьер Шоню, однако, говорит нам по поводу Тихого океана и далеких Филиппин, что Атлантический океан аннексировал их в своей "ненасытной" жизни: тогда почему, говоря о географических структурах, он не заглянул в сторону Северного моря и Средиземноморских Аликанте, Генуи, а затем и Ливорно? Очевидно, чтобы прояснить эти проблемы, следовало бы расширить архивные исследования, скажем, от богатейших Protocolos до бесчисленных документов, относящихся к Севилье и Фландрии, находящихся в Симанкасе. Но Пьер Шоню сознательно оставался внутри своей серийной истории, не обращая внимания на то, что существуют другие серии.
Севилья в любом случае имеет право на представленность в живой целостности и не только своим портом, находящимся ниже причала, который связывает ее с Трианой; и не только своими институтами, такими как знаменитый Casa de la Contratacion, но также своими экономическими, социальными, урбанистическими реалиями с их торговцами, перекупщиками, менялами, моряками, страховщиками. Можно увидеть в этом движении ее жизни, такой характерной и неровной, управляемой флотами, которые круг за кругом ее обогащали и истощали, то, что попеременно вело ее в рыночном пространстве, согласно документам эпохи к "широте" и "узости" денежной системы. Бегло просмотрев в Симанке, pardon Севильи, исчерпывающую перепись ее домов и жителей за 1561 год, я подумал о том, чего лишился и чего лишил нас Пьер Шоню.
Триумф сериала
Два тома, относящихся к конъюнктуре (II и III тома труда), привлекают наше внимание особой дерзостью. Фактически речь идет о том, что оказывается поверх записей о севильских трафиках, о единой международной, мировой конъюнктуре, о ритмах Weltwirtschaft, распространяющихся на все великие цивилизации и экономики мира, и которые Пьер Шоню, как и я (но с достаточной скромностью, т. И, с.43), считает единым целым. Возможно, на планете конъюнктура была единой уже задолго до конца XV века, своеобразной и после - доватедьной с тех пор, как существуют Старый Свет от Европы до Китая, Индии и Черной Африки, благодаря навигации и караванам исламского мира, который долго был господствующим. Это давно должен был сказать историк не экономического направления.
Наличие конъюнктуры в XVI веке, когда ее контуры столь сильно расширяются, а жизнь оживляется, имело более вескую причину: тогда "флуктуации в качестве универсальных. по-видимому, начали зарождаться в одной из областей между Севильей и Веракрус". Конечно, эта мировая конъюнктура не вызвала тотальных изменений: "Мировая экономика в ее основаниях стала возможной значительно позже, перед демографическим и технологическим взрывами XIX и XX веков." Но по признанию самого Пьера Шоню, сделанному на защите диссертации, выбор Атлантики - "это рискованный выбор, это попытка объяснить мир". Мне нравится это опрометчивое слово.
Именно на этой высоте уровня мировой конъюнктуры должна была бы либо возобновиться, либо усилиться критика этой книги. Если Пьер Шоню и рассказывает многое (как в первом томе) об Испанской империи, то не в тех рамках, откуда мы получаем сведения, часто более полные, которыми следовало бы заменить его громоздкое пояснение. За пределами испанского универсума важно уловить мировую конъюнктуру.
Было бы также интересно и полезно, если освободиться от важных, но второстепенных объяснений, прямо найти место для времени и с этих пор без особых затруднений специально отмечать фазы, периоды, ритмы, часы прибытия и отбытия севильских флотов. Мы исходим из оценки объемов и стоимости грузов, рассматривая по отдельности или совокупно прибытие и отбытия, и трактуя кривые брутто множеством разных способов (средние значения за пятилетие, медианы за семь или тринадцать лет).
Наконец, записи представлены как клубок кривых. Эти кривые были реконструированы, иногда выдуманы, часто исправлены - вот что обнаруживает предварительная работа, необходимая чтобы упорядочить серийный материал. Самое трудное для преодоления препятствие - оценка (переменная) tonelada [тоннажа]; оно одно указывает на опасности и риски, которые нужно принять, сосуществовать с ними и кое-как превозмогать.
Но такая конструктивная критика могла бы заинтересовать только специалистов. (Много ли их?) Историк не рискнул бы принять числовые решения и заключения автора. Он мог бы, однако, без опасения участвовать в длительной игре, конечно, скучной, конечно, необходимой, которой Пьер Шоню невозмутимо занимается на протяжении более 2000 страниц. Анри Лапейр (Henri Lapeyre) недавно написал, что нашего автора следовало бы сократить и сжать. Это верно, но легко ли это? Впрочем, обязаны ли мы читать все страницы с привычным вниманием? Наиболее торопливые из нас могут обратиться к Атласу, сопровождающему книгу, а наиболее заинтересованные выбрать отдельные, важные для них обсуждения.
В любом случае, слава Богу, выводы в целом ясные и надежные.
Вековой тренд выявляет два больших направления движения: подъем, или фаза А с 1506 по 1608 год, и спад, или фаза В с 1608 по 1650 год.
Однако Пьер Шоню в своих хронологии и наблюдениях отдает предпочтение меньшим мерам и отрезкам движения, периодам от двадцати и максимум до пятидесяти лет (один из них еще короче), и он неправомерно ли, по меньшей мере двусмысленно апеллирует к интерциклам, которые, скорее, оказываются кондратьевскими полуволнами. Но не в словах дело; можно легче простить Пьеру Шоню термин "интерцикл", чем термин "декада", который он упорно использует вместо десятилетия.
Этих последовательных и противоречивых циклов всего пять:
) с подъема 1504 по 1550 год;
) со спада 1550 по 1559-1562 годы (я думаю, не интерцикл ли это Лабрусса (Labrousse)?);
) с подъема 1559-1562 до 1592 года;
) скажем, плато с 1592 по 1622 год;
) явный спад с 1622 по 1650 год.
Внутри этих интерциклов анализ, недалекий от хиромантии, несколько раз обнаруживает последовательность циклов в десять лет; можно также выявить более короткие флуктуации, "Китчин".
Я ни минуты не думаю, что эти данные и эти выделенные периоды измерялись субъективным образом; напротив, они представляют собой вполне приемлемые измерения для оценки минувшего времени и его материальной жизни. Они говорят об этом истекшем времени не более чем температура о болезни пациента, однако это не так уж мало.
Итак, колоссальное усилие сериальной истории заканчивается фиксацией хронологической шкалы с ее множествами и подмножествами. Эта шкала не удивляет нас своей основной артикуляцией. Мировое преуспевание разделяется на две части, разделяемые 1608 годом, когда возвращается водоворот векового тренда: фактически возвращение происходило не за один день и даже год, но в течение долгого периода нерешительности, утраченных иллюзий, глубинных катастроф. В наших неизбежных периодизациях (без которых нет общей умопостигаемой истории) некоторые предпочитают предвещающие годы, т.е.1590-е; другие - заключительные годы (так, Карло М. Чиполла (Carlo М. Cipolla) - 1619-й или 1620-й, Р. Романо (R. Romano) - 1619-1620-й, я, до вчерашнего дня, - 1620-й).
Совершенно очевидно, что дебаты еще не окончены, что мы (а раньше Эрл Дж. Хамильтон) не привыкли обсуждать эти исключительные события, которые стали поворотными для векового тренда. Трудно объяснить в современной логике нашего ремесла сами по себе такие наиболее важные события, как Непобедимая Армада (о которой, как и об английском пиратстве, Пьер Шоню подтверждает то, что мы уже знаем) или начало так называемой Тридцатилетней войны. Вековой тренд не является классическим предметом обсуждения. На Конгрессе в Эксе в 1962 году тезисы мадам Ж. Гризиотти-Кречман (J. Griziotti-Kretschmann) , несмотря на присутствие автора, не обсуждались, и ни один из историков, за исключением Руджиеро Романо (Ruggiero Romano), Франка Спунера (Frank Spooner) и меня, не читал ее редкостной книги.
То, что между 1590 и 1630 годами произошел крутой поворот, - это факт, и нашему воображению, если не разуму, открывается широкое поле для объяснений: либо снижение доходности от американских шахт (объяснение, которое охотно принимает Эрнест Лабрусс), либо резкое сокращение индейского населения в Новой Испании и, конечно, в Перу. Таким образом, мы видим отказ от прежних объяснений: абсорбция белого металла растущей испано-португальской американской экономикой, или ее злоупотребления на Филиппинах и в Китае, или ее растущая охваченность контрабандой на путях Рио де ла Плата. Контрабанда и злоупотребления, как мы знаем, подчиняются той же конъюнктуре, что и нормальное развитие. Я охотно признаю, хотя и без уверенности, роль кризиса существующей тогда капиталистической системы, который был скорее связан с финансами и спекуляцией, чем с рынком. В конце XVI века наблюдается падение прибылей такое же, как и на склоне XVIII века. Действительно, причина или следствие!