Схема сильно упрощена, я не утверждаю, что она совершенно точна, но я хочу сделать нечто большее, чем просто продемонстрировать. Чтобы ее усложнить и приблизить к реальности, нужно было бы показать, что каждый новый вид активности соответствует преодолению барьера, выходу из затруднений. Следует показать также, что эти последовательные фазы не были простыми линиями, что они нарушались, как и должно быть, множеством посторонних вмешательств. Следует также показать, что эти последовательные фазы - от транспортных путей к банкам - не были скачкообразными. В исходной точке, подобно зерну, виртуально содержащему все растение, каждая из городских экономик предполагает различные стадии всех видов активности, некоторых еще только в зародыше. Наконец, появляется очевидная опасность вывести закон из единичного примера и предположить, что заключения относительно государств в миниатюре, которые представляли собой средневековые итальянские города (микроэкономика?), могут служить для априорного объяснения сегодняшнего опыта. Слишком резкий и рискованный переход; нужен более внимательный взгляд.
Однако не могут ли экономисты снова помочь нам? Есть ли у нас основания видеть в транспортных путях и во всем том, что они повлекли за собой (цены, дороги, технологии), своего рода решающий двигатель для долговременности, и имеется ли, заимствуя понятие у астрономов, прецессия одних экономических процессов над другими не в одной и узкой длительности циклов и интерциклов, но в очень длительные периоды?
Другая проблема, которая кажется нам фундаментальной - это, говоря языком социологов, континуальность или дисконтинуаль - ность. Борьба идей, которые она вызывает, скорее всего, обусловлена тем, что плюральность исторического времени редко принимается во внимание. Время, ведущее нас, ведет также, но по-иному, общества и цивилизации, реальность которых превосходит нас, поскольку длительность их жизни намного больше, чем наша, а также их вехи и этапы движения к упадку никогда не бывают теми же самыми для них и для нас. Время, которое является нашим, время нашего опыта, нашей жизни, время смены сезонов и цветения роз, то, которое отмечает течение наших лет, также отсчитывает, но в другом ритме, часы существования различных социальных структур. И сколь бы долгим ни было их старение, они меняются и заканчиваются смертью.
Итак, социальная дисконтинуальность в историческом языке представляет собой один из структурных разрывов, одну из трещин на глубинном уровне, можно сказать, молчаливых, безболезненных. Порождаясь состоянием социальности (то есть менталитетом, составом популяции, цивилизацией, особенно экономической), переживаемом множеством предшествующих нам поколений, все может обрушиться до того, как завершится наша жизнь. Отсюда выводы и неожиданности.
Этот переход от одного мира к другому представляется как великая драма человечества, и ее нам хотелось бы осветить. Когда Зомбарт и Sayous спорят о том, когда родился современный капитализм, это означает, что они изучают разрушение порядка, не называя этого и не указывая на бесспорную дату. Я хочу получить не столько философию таких катастроф (или катастрофы, ложно принятой за типичную, каковой является падение римского мира, которую можно изучать так же, как немецкие военные изучают битву при Каннах), сколько исследование, освещающее дисконтинуальность с разных сторон. Социологи уже дискутируют по этому поводу, историки открывают проблему для себя; думают ли об этом экономисты? Имеют ли они возможность, как мы, принять острую идею Иньяса Мейерсона (Ignace Meyerson)? Эти глубинные разрывы делят на части самое суть человеческого бытия. Все, что несет в себе его порыв, рушится или, по крайней мере, трансформируется. Если, насколько возможно, нам удастся пересечь одну из этих решающих зон, назавтра ничего не останется от нашего инструментария, наших идей и концептов относительно того, что было вчера; доктрина, основанная на иллюзорном возвращении к древности, устарела. Политическая экономия, которую мы имеем, так или иначе ассимилировавшая уроки наших мэтров, не будет служить прошлому. Но что по поводу этих структурных дис - континуальностей, хотя бы на уровне гипотез, могут сказать экономисты? сказать нам?
Как мы видим, для восполнения наук о человеке неизбежным кажется по меньшей мере формирование отдельного института крупномасштабных общих дебатов - дебатов, которые, по-видимому, никогда не закончатся, поскольку история идей, включая историю истории, есть нечто живое, ведущее собственное существование, независимое от того, что его побуждает. Нет ничего более соблазнительного, но и более невозможного, чем попытки свести столь сложное и запутанное социальное к единой линии объяснения. Мы, историки, вместе с социологами - единственные, кто имеет право рассматривать все, порожденное человеком; наше ремесло, а также наша забота состоят в том, чтобы построить из разновременных и разнопорядковых фактов целостность жизни. Согласно формуле Люсьена Февра, "история - это человек". Когда мы пытаемся воссоздать человека, нужно собрать воедино реалии, которые сходны между собой, а также сосуществуют и живут в одном ритме. В противном случае головоломка не сложится. Сопоставить структурную и конъюнктурную историю - значит исказить объяснение, а вернуться к событийности - значит свести объяснение к точке. Искать корреляции следует между множествами сходств на каждом уровне: первое проявление интереса, первые исследования, первые рассуждения. Затем этаж за этажом мы можем возводить само здание.
К серийной истории: Севилья и Атлантика (1504-1650)
Чтобы описать монументальное произведение Пьера Шоню (Pierre Chaunu) , нужно выражение, которое сразу же определило бы смысл его предприятия, а также в четкой и сжатой форме новизну той истории, которую он нам предлагает. Скажем, сериальной истории, поскольку Пьер Шоню сам, в конце концов, использует эту формулу, и она проясняет главное направление его произведения, когда читатель рискует мимоходом отвлекаться на множество предлагаемых путей, терять нить, а потом и вовсе заблудиться.
Читая его в первый раз и сразу же с пером в руке, чтобы лучше понять, при втором прочтении я признал правомерность этого нагромождения усилий и неожиданных, но допустимых умолчаний. В рамках сериальной истории книга обретает свое единство, свое оправдание, свои заранее принятые ограничения.
Труд, даже высшей значимости, остается делом выбора. Сериальная история, внутри которой замкнулся Пьер Шоню, предъявляет свои требования. Она "в меньшей степени интересуется отдельным фактом. чем повторяющимся элементом, интегрирующимся в гомогенную серию, которую можно подвергнуть процедурам классического математического анализа рядов." Следовательно, она представляет собой язык - абстрактный, развоплощенный.
Такой истории нужна, требуется серия, которая дает ей имя и право на существование, серия, т.е. внутренне связанная или представленная в качестве таковой последовательность измерений, связанных друг с другом функцией исторического времени, направленность, а затем значение которой следует терпеливо установить, поскольку часто они оказываются неопределенными, а расчеты, связанные с ее порождением, никогда не фиксируют ее заранее и автоматически.
Функция и объяснение исторического времени? Эти представления и формулы, возможно, оказываются недостаточно ясными и точными. Такая серия цифр, выражающих значимые измерения, связанные между собой, - это путь, проложенный в пространстве наших неточных знаний, который допускает лишь одно, но привилегированное направление движения.
Трафик между Севильей и Америкой с 1504 по 1650 год восстановлен объемно и количественно, такова исторически авторитетная серия, которая представлена нашему рассмотрению в "непрерывной массе цифровых данных". Чтобы ее создать, Югет и Пьер Шоню (Huguette et Pierre Chaunu) с 1955 по 1957 год опубликовали семь томов многочисленных портовых бухгалтерских документов. Они были частично построены, а частично изобретены. Существенным для авторов было установить - задолго до начала XVII века с его поверхностной статистикой - надежную последовательность цифр, "чтобы сдвинуться к самой нижней точке, - пишет Пьер Шоню, - к границе измеряемой экономики, за которой начинаются качественные оценки". Начиная с Эрла Дж. Хамильтона (Earl J. Hamilton), мы знаем: величие Испании XVI века измеряемо; сегодня мы знаем это еще лучше. И прогресс на этом преимущественно сериальном пути возможен, принимая во внимание богатство архивов полуострова.
Благодаря гигантским новаторским усилиям Пьер Шоню - на этот раз один - создал свою огромную, более чем в 3000 страниц работу. Она представляет нам одно из направлений возвеличения Испании, одно из направлений мировой экономики, но это существенная, доминирующая ось, которая устанавливает императивный порядок среди множества понятий и разрозненных знаний. Эта книга побуждает всех историков и экономистов, интересующихся началом мировой модернизации, проверить и переосмыслить свои прежние объяснения. Поскольку в ее пристрастии к истории она представляет прекрасное зрелище в хорошо выбранной ситуации, и от нее не следует требовать больше, чем она может и, впрочем, хочет предложить.
Структура и конъюнктура
Несмотря на очевидные сходства и связи, которые Пьер Шоню дал себе труд признать со свойственной ему любезностью, я не считаю, что севильская Атлантика, которую он нам представил, может служить повторением или продолжением [моей книги] Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II (La Mediterranee et le monde mediterraneen a Vepoque de Philippe // ), появившейся десятью годами раньше, в 1949 году. Прежде всего, Атлантика не охватывается в ее целостности, но произвольно выбрано пространство Антилии в устье Гвадалквивира, о чем автор постоянно напоминает: достаточно обратиться к таким его формулировкам, как "средняя Атлантика", "начало Атлантики близ Иберии", "Атлантика за исключением Севильи".
Помимо пространства, выделенного в огрубленной целостности географической реальности, вызывает вопрос сконструированная человеческая реальность, дорожная система, заканчивающаяся в Севилье, "откуда все исходит. как из горлышка бутылки.", и откуда все снова начинается.
Другое фундаментальное отличие, которое замечает Пьер Шоню и которое бросается в глаза: противопоставление самого старого морского пространства, освоенного людьми в прошлом, - Средиземноморья, - обширного уже в XVI веке, и пространства Атлантики, в прошлом аннексированного и наспех сконструированного.
Несомненно, когда Пьер Шоню различает структуру и конъюнктуру, он обращается к примеру, который я привел ранее и который оказывается заразительным для целого ряда недавних диссертаций. Даже Пьер Шоню соблазнился продуктивностью диалектики длинного и короткого времени. Однако его намерения отличаются от моих: я пытался в Средиземноморье так или иначе представить, вообразить целостную историю, двигаясь от неизменных аспектов человеческой жизни к наиболее подвижным. Пьер Шоню не имеет такого притязания или желания. Для него описание основных неизменных элементов (первая часть), а затем конъюнктурный речитатив (вторая часть) служит только для того, чтобы воссоздать определенную экономическую реальность, вырезанную из целостной истории, которая ее пронизывает, но выходит за пределы любой ее части. Я подозреваю, что Пьер Шоню вполне осознанно предпочитает конъюнктурную позицию, более близкую к живой истории, более уловимую, более научную, представленную кривыми, позиции структурной, связанной с наблюдением сквозь призму абстракции большой длительности.
В пределах этой Атлантики, рассматриваемой начиная с 1504 года, когда начались привилегии Севильи, дюжину лет спустя после путешествия Колумба, по правде говоря, еще не было структур. Нужно было привнести и выстроить всю их совокупность. Таким образом, не рассматривал ли Пьер Шоню отказ от большой длительности и ее флуктуаций как удачную возможность заранее освободить свое конъюнктурное исследование, - которым заканчивается его книга и которое составляет сердце самого предприятия, - от всего, что мешает его логике и допускает поверхностное толкование? Математик поступает так же, когда в пределах одного члена уравнения группирует или полностью исключает неизменные значения.
Если быть более точным, то первый том труда Пьера Шоню, при всем его богатстве, всего лишь предваряет построение серии, которое за этим следует. Если мы будем рассматривать его по отдельности, мы обнаружим там слабости, лакуны, неожиданные умолчания, но они отходят на второй план, получают оправдание в общей перспективе всего труда, который подчинен единому намерению создателя или, лучше, долгу, который он избрал.
Структурирование срединной Атлантики
Первой моей реакцией на труд Пьера Шоню, конечно, была тенденция рассматривать его первый том как законченную работу, которая характеризуется своими требованиями и собственной целостностью. То, что книга озаглавлена двусмысленным образом Географические структуры (Les structures geographiques), не имело значения. Эту первую книгу нельзя назвать интемпоральной, и для Пьера Шоню, как и для всех историков, близких к Люсьену Февру, география, с какой бы точки зрения она ни рассматривалась, затрагивает весь жизненный опыт людей как в настоящем, так и в прошлом. На самом деле география здесь имеет не ограничивающее, но индикативное значение. Она примиряет и оправдывает региональный план по признаку пространственного соседства. Простой план, чрезвычайно монотонный, никак не связанный с группировкой проблем в пучки или с введением, - чтобы создать образ, - исторического времени, которое здесь тем не менее представляет собой структурирующий фактор. Начиная с 164 страницы, мы невозмутимо следуем от одной гавани к другой в соответствии с цифровой программой, которая не требует особой защиты. Перед нами, можно сказать, разворачивается роскошная картотека. Это правда. Но какую книгу Пьер Шоню мог бы написать в преддверии своего труда и в соответствии со своим темпераментом, если бы он проявил внимание к медленной трансформации структур, поскольку они изменяются и обновляются. Эти неподвижные картинки в волшебном фонаре следовало бы показывать, как замедленный фильм. Впрочем, во множестве повторов Пьер Шоню умножает частные истории, а затем жертвует ими во имя типологической географии, которая превосходит локальные истины, перегруппировывает их, но, к сожалению, забывает о них на следующей же странице.