Клэр Томалин также останавливает внимание на этом эпизоде в своей книге «Диккенс. Жизнь», считая, что неудавшиеся отношения с Марией Биднелл в значительной степени повлияли на его отношения с женщинами вообще; также Томалин предполагает, что, исходя именно из этого опыта, Диккенс решил остановить свой выбор на Кэтрин в качестве будущей жены, что впоследствии привело к печальному исходу. “Catherine was slim, shapely, and pleasant-looking, with a gentle manner and without any of Maria Beadnell's sparkling beauty; but his experience with Maria's beauty and unpredictable behaviour had marked him as a burn marks, and left its scar. Better less sparkle and no wound” [7, р. 56]. / «Кэтрин была стройной, с хорошей фигурой, изящными манерами и без потрясающей красоты Марии Биднел и ее непредсказуемого поведения, которое обожгло его и оставило шрам. Лучше меньше сияния и меньше боли». Биограф отмечает, что первая столь сильная влюбленность сформировала своего рода “gold standard for love” [Ibidem, р. 46] («золотой стандарт любви») и оставила глубокие раны в его душе.
Форстер же, вероятно по настоянию Диккенса, а возможно и из-за отсутствия достаточного количества информации, обходит этот эпизод стороной, исключая тем самым значительную деталь при формировании образа Чарльза Диккенса, - биограф не показал его слабость, коей могла быть сочтена неудача в любви. Исключая подобные детали и сглаживая некоторые моменты характера Диккенса, Форстер создавал вокруг него определенный ореол непогрешимости. По этой же причине Форстер избегает упоминаний о расставании Диккенса с женой Кэтрин: известно, что Диккенс, несмотря на свое импульсивное поведение, невероятно страшился потери репутации. Многие биографы считают, что именно поэтому он не подал на развод, желая все также оставаться символом домашнего очага и благочестивого семейного человека.
Форстер и в этом помогает Диккенсу: он почти не затрагивает расставание с женой в жизнеописании и, комментируя его, во всем поддерживает Диккенса относительно «истинных» причин неудачи их брака. 1885 год он описывает в основном с точки зрения литературной и социальной жизни, а также большое внимание уделяет покупке и обустройству Гедс Хилл. Форстер приводит слова Диккенса, написанные им в январе 1858 года: “You will hardly know Gadshill again, I am improving it so much” [5]. / «Едва ли ты узнаешь Гадсхилл, я настолько улучшил его».
Дом мечты, который так стремился получить Диккенс, в биографии придает его образу стабильность, уравновешенность. Также Джон Форстер отмечает, что Росчестер, место, где находилась новая резиденция Диккенса, Шекспир упоминал в «Генрихе IV». Связывая это место с великим английским литературным наследием: “…this House, Gadshill Place, stands on the summit of Shakespeare's Gadshill, ever memorable for its association with Sir John Falstaff in his noble fancy” [Ibidem]. / «Этот дом, Гадсхилл, стоит на вершине Шекспировского Гадшилла, памятного своими ассоциациями с сэром Фальстафом и его благородными причудами», - Форстер тем самым подтверждал величие Диккенса и смещал внимание читателей с не столь благородных поступков и событий в жизни писателя. Таким образом, влияние Чарльза Диккенса на формирование собственного образа в биографии довольно велико, это еще раз подтверждает наличие автобиографического аспекта в данном жизнеописании.
Однако есть некоторые особенности повествования, которые, несомненно, отражают видение самого Форстера. Во-первых, он приуменьшил значение дружбы Диккенса с Уилки Коллинзом, опуская большое количество подробностей. Это характеризует желание Форстера показать себя самым близким другом Чарльза Диккенса, единственным, кого он посвящал в сокровенные тайны своей жизни.
Также это стремление исключить Коллинза из жизнеописания Диккенса, максимально сократив их общение и влияние, оказанное младшим коллегой и другом на Диккенса, объясняется желанием Форстера описывать респектабельный круг писателей, поддерживая их и прославляя, в чем он видел свою писательскую миссию. Это отмечает биограф самого Форстера, Джон Фенстеймекер: “John Forster was the person who always kept in his mind a sense of mission to raise and maintain a proportionate dignity and respectability of literary men, who he thought should represent the pride of the middle class, so that he practised the duty through writing many biographies about writers” [4, р. 107]. / «Джон Форстер был человеком, который всегда помнил о своем намерении повышать и поддерживать достоинство и респектабельность писателей, которые, по его мнению, представляли гордость среднего класса, так что он исполнил свой долг, написав много биографий о писателях». Уилки Коллинз же, по мнению Форстера, не попадал в ряды респектабельных писателей и оказывал плохое влияние на Диккенса, следовательно, должен был быть максимально исключен из его окружения. “He needed Dickens as a subject of his writing, in order to strengthen the respectability of the writers entirely, and to keep his own authority excellent enough to gather these respectable writers around him” [8, р. 238]. / «Диккенс был для него объектом его книги, и, в соответствии с идеей респектабельности, чтобы укрепить репутацию писателя и сохранить свой авторитет, он собрал вокруг него респектабельных писателей».
Во-вторых, Форстер полностью игнорирует существование Эллен Тернан, вероятно, это вызвано викторианскими традициями умолчания: отражение неблаговидных подробностей личной жизни не входило в планы автора, так как это нанесло бы урон репутации героя, что было абсолютно недопустимо для викторианской биографии и также нарушало представление о респектабельности. В то время как в более поздних жизнеописаниях, созданных во второй половине ХХ и в начале ХХI века, отношениям Диккенса и Тернан уделяется большое внимание, хотя биографы комментируют эту ситуацию неоднозначно, зачастую кардинально расходясь во мнениях относительно влияния Элен Тернан на жизнь и творчество Диккенса. И отношения с Коллинзом также вызывают особый интерес исследователей. Стороны жизни, связанные с Уилки Коллинзом и Эллен Тернан, рисуют образ Диккенса, отличный от того респектабельного, непогрешимого и мудрого писателя, изображенного Форстером и воспринятого с его легкой руки критиками и биографами, придерживающимися традиционных взглядов на этот вопрос.
Влияние, которое имел Диккенс на книгу, написанную Форстером, позволяет говорить о том, что писатель во многом сам сформировал собственный образ, предстающий перед читателями в «Жизни Чарльза Диккенса». Этот образ стремился к идеалу, который писатель так старательно изображал в своих книгах. Он писал положительных героев, на которых сам жаждал быть похожим. Особенно это желание отразилось в его самом автобиографичном романе «Дэвид Копперфильд». В жизнеописании Форстер, как уже было сказано выше, обращается к этому роману, так как еще при жизни Диккенса считалось, что он затрагивал личный опыт и трагедию писателя. “Many guesses have been made since his death, connecting David's autobiography with his own; accounting, by means of such actual experiences, for the so frequent recurrence in his writings of the prison-life, its humour and pathos, described in them with such wonderful reality” [5]. / «Множество предположений со времени смерти Диккенса было сделано о совпадениях автобиографии Дэвида с его собственной, учитывая значение реального опыта, так часто повторяющегося в его описаниях тюремной жизни, выполненных потрясающе живо, с таким юмором и пафосом». Известно, что и сам Диккенс испытывал слабость к «Дэвиду Копперфильду»: “I am glad you liked Copperfield [sic]. It is far more interesting to me than any of the other Readings,
and I am half ashamed to confess - even to you - what a tenderness I have for it!” [3, р. 107]. / «Я рад, что вам понравился Копперфилд. Для меня он гораздо интереснее, чем любое другое чтение, и мне немного стыдно признаться - даже тебе - какую нежность я испытываю к нему!». Поэтому на протяжении всего повествования Форстер часто делает отсылки к этому роману, сообщая, что тот или иной факт биографии Диккенса нашел свое отражение в нем. И это касается не только самой главной и впечатляющей истории жизнеописания о работе юного Диккенса на фабрике ваксы, но также и отсылок к описанию сада, который Чарльз видел в детстве из своего окна в Чатеме, и школы, в которой учился после работы на фабрике: “From Dickens himself I never heard much allusion to the school thus described: but I knew, that… it had supplied some of the lighter traits of Salem-house for Copperfield” [5]. / «От самого Диккенса я никогда не слышал намеки на описанную школу, но я знал, что... он показал некоторые из наиболее светлых черт Салемхауса в Копперфилде». Все эти детали, на которые Форстер регулярно обращает внимание, лишь подчеркивают значимость книги для самого Диккенса и ее важность для понимания его личности и характера. В романе писатель изобразил становление молодого человека, его развитие и взросление, нелегкий путь, приведший его к делу жизни; так и Форстер, выстраивая биографию Диккенса, старается раскрыть его образ, продемонстрировав все препятствия, которые ему пришлось преодолеть на пути к успеху. Но как в «Дэвиде Копперфильде» трудности лишь закалили характер юноши и сделали его образцом респектабельности и благочестия, так и описания Форстера показывают Диккенса лишь с исключительно положительной стороны, и даже если исследователь обозначает какието недостатки, всегда стремится найти им оправдание или убедить читателя, что это не недостатки вовсе. Этот прием Форстер использует как на бытовом уровне, так и на сверхбытовом: он закрывает глаза на личные недостатки писателя и опровергает критические мнения относительно творчества Диккенса.
Примерами такой стратегии поведения могут служить эпизоды как из деловых отношений Диккенса, так и взаимоотношения с семьей, изображенные в «Жизни». Во время работы над «Записками Пиквикского клуба» Диккенс должен был придумывать текст к иллюстрациям, созданным Сеймуром, которому издатели отдали право формировать сюжет и направление повествования, в зависимости от того, что он захочет изобразить в своих иллюстрациях. В итоге Диккенс значительно скорректировал этот план, и это вызвало определенные разногласия, а так как Сеймур покончил с собой вскоре после начала работы, на Диккенса обратились обвиняющие взгляды. Форстер стремится всячески обелить Диккенса и очистить его репутацию: “Between the first and the second numbers of Pickwick, the artist, Mr. Seymour, died by his own hand… Dickens had seen the unhappy man only once, forty-eight hours before his death… he brought away again for the few further touches that occupied him to a late hour of the night before he destroyed himself. A notice attached to the number informed the public of this latter fact” [Ibidem]. / «Между первым и вторым номерами Пиквика художник, г-н Сеймур, совершил самоубийство... Диккенс видел этого несчастного человека только один раз за сорок восемь часов до его смерти; после их встречи Сеймур вернулся к работе над набросками, которые занимали его до поздней ночи, после чего наложил на себя руки. Уведомление, приложенное к номеру, информировало общественность об этом последнем факте». Форстер стремится максимально сократить участие Диккенса в этой истории, в отличие от того, что писали в газетах, которые сделали его тем самым героем, случайно оказавшимся в нужном месте в нужное время. Своими чудесными сюжетами он спас издательский проект и, продемонстрировав свой гений, заложил основы будущей блистательной карьеры.
Также уклончиво и снисходительно Форстер отзывается о ссоре Диккенса с его издателем Макроном. Писатель хотел запретить повторное переиздание «Записок Пиквика» и «Очерков Боза», однако авторскими правами на них уже не обладал, так как продал их Макрону за 100 фунтов. Макрон же возразил, что может делать со своей собственностью, что хочет, и в ответ предложил выкупить права за 2500 фунтов. Диккенс не смог проявить сдержанность и холодность, как рекомендовал ему Форстер: “The interval between the accomplishment of anything, and `its first motion,' Dickens never could endure, and he was too ready to make any sacrifice to abridge or end it” [Ibidem]. / «Диккенс никогда не мог вынести промедления между достижением чеголибо и “первым шагом к этому”, он готов был пойти на любые жертвы, чтобы сократить ожидание или вовсе положить ему конец». Форстер отмечает, что терпение никогда не было сильной стороной характера Диккенса, но хотя писатель и не последовал его советам и устроил сцену, обратившись за помощью к Чапмену и Холлу, чего, по мнению биографа, не стоило делать, и в итоге поступил крайне недальновидно, он все же поддержал его: “I could not say no, though I was glad to have been no party to a price so exorbitant; which yet profited extremely little the person who received it” [Ibidem]. / «Я не мог сказать нет, хотя был рад, что мне не пришлось участвовать в договоренности, установившей столь непомерную цену и принесшей в итоге так мало выгоды тому, кто получил, что хотел (авторские права)». И чтобы сгладить впечатление, произведенное этой историей, Форстер тут же приводит замечание о невероятной щедрости к вдове и детям своего бывшего издателя Макрона, умершего два года спустя: “…and if Dickens had enjoyed the most liberal treatment at his hands, he could not have exerted himself more generously for the widow and children” [Ibidem]. / «…и даже если бы Диккенс мог насладиться более либеральным обращением с его стороны, он не мог бы поступить более щедро по отношению к его вдове и детям», - демонстрируя самые положительные черты характера Диккенса.
Описывая творческий гений Чарльза Диккенса, биограф говорит о его всеохватности, о том, что он невероятно реалистично умел изобразить картины простой жизни, об образности и красочности его персонажей, именно это, с его точки зрения, и привлекало тысячи читателей к его книгам. “Only to genius are so revealed the affinities and sympathies of high and low, in regard to the customs and usages of life; and only a writer of the first rank can bear the application of such a test. For it is by the alliance of common habits, quite as much as by the bonds of a common humanity, that we are all of us linked together; and the result of being above the necessity of depending on other people's opinions, and that of being below it, are pretty much the same” [Ibidem]. / «Только гению настолько открыты сходство и взаимопонимание высших и низших слоев общества в отношении обычаев и жизненного уклада; и только писатель самого высокого ранга может выдержать это испытание. Союз общих привычек, равно как и общечеловеческие узы, которыми мы все связаны между собой, способствуют тому, что он оказывается независим от мнения других людей, выше их оценок».
Биограф посвятил целую главу в девятом томе своего жизнеописания характеристике Диккенса как писателя. В ней он приводит критические замечания, высказанные в работах французского писателя М. Тейна и английского писателя Джорджа Генри Льюиса, и тут же стремится выявить их несостоятельность. Тейн считал, что при всех достоинствах писателя ему не хватало спокойствия и глубины для того, чтобы изобразить предмет достоверно. Лихорадочную чувствительность и неудержимый смех он видит причиной невероятного успеха Диккенса: “…in this very power of awakening a feverish sensibility and moving laughter or tears at the commonest things, the source of Dickens's astonishing popularity” [Ibidem]. / «…источник удивительной популярности Диккенса и его невероятная сила в умении пробудить лихорадочную чувствительность, вызвать смех и слезы из-за самых обычных вещей». Но Тейн не считал, что эти приемы способствуют достоверному изображению характеров, так как его воображение слишком яркое, сильное и не позволяет ему смотреть шире и показать образы в развитии. “His imagination is at once too vivid and not sufficiently large… He seizes on one attitude, trick, expression, or grimace; sees nothing else; and keeps it always unchanged” [Ibidem]. / «Его воображение одновременно слишком яркое и недостаточно широкое… он схватывает одну позу, выходку, выражение или гримасу и не видит ничего больше, сохраняя картину неизменной». Дж. Г. Льюис отмечал значительные способности Диккенса, однако счел его всего лишь театральным сентименталистом и умным карикатуристом: “stagy sentimentalist and a clever caricaturist” [Ibidem].
Эти замечания вызывают праведный гнев Форстера, и, чтобы оставить память о Чарльзе Диккенсе ничем не замутненной, он возражает каждому критическому комментарию: “…and the pretentious airs of the performance, with its prodigious professions of candour, force upon me the painful task of stating what it really is” [Ibidem]. / «…показное представление с его чудовищной исповедальной честностью вынуждает меня выполнить болезненную задачу и разъяснить, чем же это является на самом деле». Он считал, что подобные нападки являлись лишь средством привлечь внимание к молодым авторам, жаждавшим сравниться с великим писателем. Форстер называет Диккенса непревзойдённым юмористом и творцом, хотя и признает, что его характерам иногда не хватает тонкости, его талант слишком глубок и богат, чтобы копировать действительность. Биограф отвечает на это замечание словами самого Диккенса, который считал, что изображение истины таковой, какая она есть, не является целью настоящей литературы и искусства: “…when the tendency is to be frightfully literal and catalogue-like - to make the thing, in short, a sort of sum in reduction that any miserable creature can do in that way - I have an idea (really founded on the love of what I profess), that the very holding of popular literature through a kind of popular dark age, may depend on such fanciful treatment” [Ibidem]. / «Когда тенденция к поверхностности и каталогизации сокращает и упрощает вещи настолько, что любое жалкое создание может так писать, - у меня есть идея (основанная на любви к тому, что я исповедую), что само прохождение популярной литературы через своеобразный популярный темный возраст может рассматриваться как своеобразное причудливое лечение».