Образ Японии в России - старые элементы в новом оформлении
Любимова Наталия Сергеевна, младший научный сотрудник, Институт этнологии и антропологии РАН Москва
Статья посвящена образу Японии в России. Автор сравнивает представления, сложившиеся в европейской части нашей страны в конце XIX - начале ХХ в. и в начале XXI в. Выбор периодов не случаен: сегодня, как и 100 лет назад, экономическое взаимодействие России и Японии достаточно слабое, межгосударственные связи не занимают ведущего положения в политической повестке, а пропагандистский потенциал СМИ используется только в моменты обострения ситуации/актуализации проблем в отношениях (русско-японская война; обсуждение мирного договора и принадлежности Южных Курил), но при этом существует мода на японское или псевдояпонское (декоративно-прикладное искусство; японизм в литературе и живописи; японская кухня; мультипликация и т.п.).
В описании образа Японии начала XX в. автор использует работы отечественных и зарубежных исследователей, а также рассматривает ряд письменных источников публицистического и научного характера и образцы бульварной развлекательной литературы, ранее не анализировавшиеся в русскоязычной историографии по этой теме. Изучение современного образа Японии строится на результатах интернет-анкетирования, проведенного летом 2019 г., дополнительно привлечены данные неформализированного контент-анализа СМИ. Образ Японии как частный случай образа Другого отличает одна постоянная черта - экзотичность. Экзотичность проистекает из представлений как о «традиционности», так и о «футуристичности» Страны восходящего солнца. Любой из этих аспектов может быть оценен и негативно, и позитивно. Первая часть исследования показывает, как меняются оценки в зависимости от позиции автора источника и от исторического контекста. Опрос 2019 г. продемонстрировал преобладание положительных характеристик в образе Японии и одновременно малое влияние на этот образ СМИ.
Ключевые слова: Япония, Россия, образ Японии, образ Другого, стереотипы
Image of Japan in Russia: old elements in a new arrangement
Lyubimova, Natalya S. - Institute of Ethnology and Anthropology RAS
This article compares the image of Japan in Russia in two periods of time: at the end of XIX - beginning of the XX c. and in modern days. It reviews the images existing in the European part of Russia. Chronological periods were chosen for comparison based on some shared traits: both economical and political relations between the two countries are relatively weak, so the mass-media potential for propaganda is only used at times when a certain political problem becomes relevant (Russan-Japanese war/ the peace treaty problem and the Kuril Islands dispute), while there also is a fashion for Japanese or pseudo-Japanese products (japonisme in art, incl. decorative arts and literature/ Japanese cuisine, cartoons etc.). The image of Japan at the beginning of the XX c. is described based on literature with the use of journalistic and scientific publications. In addition, the author used pulp fiction as a source, which has not been previously done in research by Russian scholars. Analysis of the modern image of Japan is based on the results of a questionnaire survey, conducted via Internet in June 2019, and supplemented by the non-formalized content analysis of the online mass media. Image of Japan as special case of an image of the Other has one permanent trait - it is exotic. This exoticism comes from the notion of Japanese traditionalism as well as from perceiving Japan as a futuristic land. Both of these aspects can have negative or positive connotations. The historical part of this research shows how these connotations shift depending on the historical context and views of a particular author. The 2019 survey demonstrated the predominance of positive characterizations in the modern image of Japan and also that mass-media have little effect on this image.
Keywords: Japan, Russia, image of Japan, the Other, stereotypes
Представления о Японии, складывавшиеся в России в разные исторические периоды, - уже ставшая привычной для отечественной историографии последних 30 лет тема. В разных аспектах ее рассматривали многие ученые. Особое внимание уделялось концу XIX - началу ХХ в. См., напр.: Молодяков 1994, 1996; Сенявская 1999; Жукова 2002, 2005. и постсоветскому времени См., напр.: Молодяков 2011; Куланов 2007, 2010; Воробьева 2008, 2005.. Данное исследование посвящено сравнению образа Японии, сформировавшегося в начале ХХ в., с сегодняшними представлениями об этой стране.
Выбор двух периодов (отстоящих друг от друга на 100 лет) в истории «японского мифа» в России и исключение советского времени обусловлены тем, что в СССР конструирование образа Другого определялось иными факторами. Меньшее значение играла культурная политика самой Японии и международные модные тенденции, а значительно большее - государственная пропаганда, которая также имела другой вектор. Так, если в годы русско-японской войны (1905-1907 гг.) акцент делался на расовые и культурные/цивилизационные различия, то в новой классовой идеологии (после 1917 г.) - на принципы пролетарского интернационализма и классовой ненависти (Сенявская 1999: 290). Представляется, что ни до ни после отечественная пропаганда не играла такой заметной и, возможно, структурообразующей роли в формировании «японского мифа», и не случайно восприятие Японии в советском обществе большей частью исследователей этой темы рассматривается как отдельный период См., напр.: Ложкина 2007; Лившин, Ложкина 2012..
Интенсивное развитие образа Японии в России относится к концу XIX - началу ХХ в. Редкие сообщения о восточном соседе, чаще всего европейских исследователей и путешественников (т.е. из третьих рук), после установления дипломатических отношений с Японией в 1855 г. (Симодский трактат) постепенно сменились модой на восточную экзотику (в искусстве, в т.ч. театральном и прикладном, в литературе и архитектуре) и новостными сообщениями. К 20-м годам ХХ в. «японский миф» в России обрел свои основные черты, которые можно обнаружить и сегодня.
Изучение образа Японии на рубеже XIX-ХХ вв. в первую очередь основывалось на анализе текстов и образцов изобразительного искусства (живопись, карикатура, лубок и т.п.). Подавляющее большинство письменных источников этого периода - художественная, философская, публицистическая литература и научные труды - были рассчитаны на довольно узкую аудиторию, на образованные городские слои. Говорить о массовости представлений о Японии можно только с началом русско-японской войны и, следовательно, с началом пропагандистской кампании, рассчитанной на подъем патриотического духа всех слоев населения. Стоит отметить, что уже во второй половине XIX в., как пишет В.Э. Молодяков, Япония начала осваивать технику «мягкого моделирования» собственного образа: на Лондонской выставке 1862 г. была представлена коллекция образцов изобразительного и прикладного искусства, которая и легла в основу «японского мифа» в Европе (Молодяков 1996: 24).
В наше время Япония - это бренд, а его формирование и популяризация - официальные направления деятельности японского правительства (Молодяков 2011: 242-243; Куланов 2007: 116-130). Японская продукция в России, в частности электроника, автомобили, косметика и одежда, может быть, никогда не была доступна широкому потребителю, но основные японские бренды были у всех «на слуху». И хотя в последнее время все большей популярностью пользуются товары из других азиатских стран, в первую очередь из Южной Кореи и Китая, тем не менее японская продукция сохраняет широкую известность и высокую репутацию. Рестораны японской кухни многочисленны и работают в самых разных ценовых сегментах: от фастфуда до премиум-класса. А японский кинематограф, в т.ч. анимация, так или иначе знакомы каждому.
Детальное изучение современного «японского мифа» потребовало бы привлечения гораздо большего числа различных материалов, однако, чтобы проверить, насколько отдельные его элементы - сегодняшние и сложившиеся более ста лет назад - коррелируют между собой, можно ограничиться сравнительно небольшим исследованием. Главным источником служат результаты интернет-опроса об отношении к Японии; было проанализировано 55 анкет. Респонденты - студенты и выпускники исторического факультета МГУ (40 чел.), а также выпускники других факультетов и других учебных заведений г. Москвы (МГУ, НИУ ВШЭ, РУДН) разных специальностей («филология» - 4, «физика» - 3, «математика» - 2, «реклама и медиа» - 4, «почвоведение» - 1, «лечебное дело» - 1), т.е. это молодые люди от 18 до 30 лет, получающие высшее образование или уже завершившие учебу в вузе; большинство из них - гуманитарии (48). Кроме того, результаты анкетирования дополнены неформализированным контент-анализом нескольких крупнейших отечественных интернет-СМИ.
«Японский миф» на рубеже XIX-ХХ вв.
В литературе принято выделять в этот период (конец XIX - начало XX вв.) два основных аспекта в образе Японии: «живописная Япония» и «желтая опасность».
Первоначально традиционная Япония утвердилась в русском общественном сознании как экзотическая азиатская страна с самураями, гейшами и сакурой. Такое представление пришло в Россию не с востока, а с запада - из Европы - вместе с модой на японизм в искусстве (в т.ч. декоративно-прикладном - изящные сувенирные вещицы, такие как лакированные шкатулки, резные подвески и т.п.) и литературе (эксперименты с переводами или сочинение собственных хокку). Свидетельства подобной моды дошли до нас, в частности, благодаря произведениям российских писателей и поэтов Серебряного века. В.Э. Молодяков метко назвал этот образ Страны восходящего солнца «живописной Японией», использовав формулировку из русского названия книги французского путешественника Э. Гюмбера (Молодяков 1996: 56). Важно отметить, что такой образ складывался не в последнюю очередь благодаря усилиям самой Японии, стремившейся предоставить Западу доказательства своей «цивилизованности» (Молодяков 1996: 7-8; Куланов 2010: 144).
Однако после японо-китайской и уж точно с началом русско-японской войны традиционная Япония стала представляться уже не как экзотический рай, а как «желтая опасность», временно став флагманом цивилизационных вызовов Европе. Сам по себе миф о «желтой опасности» не имеет конкретной привязки ни к Японии, ни к какой-либо другой стране или народу. Так, В. Россман, анализируя развитие концепции «желтой опасности», пишет, что ее авторы и последователи чаще всего имеют в виду китайцев, однако это может быть и объединение китайцев и японцев (как у В. Соловьева), и даже союз евреев с желтой расой в их борьбе с христианством (как у русского религиозного писателя С. Нилуса, который, позаимствовав мотив желтой опасности у В. Соловьева, говорил о планах вторжения «желтых орд» в Европу как о части «еврейского заговора») (Россман 2003: 40). Кроме того, у «желтой опасности» было множество и других измерений, в т.ч. демографическое (многочисленность китайцев) и экономическое (развитие японской промышленности как угроза европейской).
В отличие от «живописной Японии», которая в российском дискурсе оставалась, скорее, элитарным мифом, «желтая опасность» существовала и как тема для философского и художественного осмысления (напр., в произведениях В. Соловьева, В. Брюсова, А. Белого) (Молодяков 1996: 111-156; 1994: 74-84), и как широко тиражируемый пропагандистский образ врага (напр., в трудах Л.В. Жуковой и Е.С. Сенявской) (Жукова 2002, 2005; Сенявская 1999). В обоих случаях «желтая опасность» была связана c представлениями о традиционной Японии. Но если в первом случае на передний план выходила культурная/цивилизационная несовместимость буддийской Азии и христианской Европы (и в частности, России), то во втором - в ход шли рассуждения о варварстве, воинственности, присущей японскому духу, и насмешки расистского характера.
В этот период появляется и новый фактор, оказывающий влияние на формирование образа Японии: восприятие модернизации эпохи Мэйдзи, осмысление и оценка новой японской реальности. Представления о модернизированной Японии также обладали и позитивной, и негативной коннотациями. Либеральные русские авторы, например М.И. Венюков (Венюков 1869, 1871) и Л.И. Мечников (Мечников 1876, 1877), с энтузиазмом воспринимали реформационное движение в Японии и оптимистично смотрели на его успехи. Модернизированная страна, по их мнению, хороша не только тем, что стремится уподобиться европейским государствам, но и тем, что это дается ей легко и даже естественно. Так, Мечников писал: «...гуманно-демократический характер (японской действительности. - Н.Л.) перестал удивлять меня, так как я убедился, что он вырос здесь не моментально, а на исторической народной почве», - отмечая таким образом закономерность японских преобразований (Мечников 1877: 243).
Негативное восприятие модернизации подразумевало, что все новшества, введенные императором Мэйдзи, - это наносное, маска, под которой японцы прячут свою варварскую сущность: «Любопытная в своей самобытности цивилизация делается, по мере ознакомления с нею, все противнее и противнее, так как зиждется на извращенных началах нравственного, политического и социального порядка, а пресловутые реформы <...> оказываются более наружными, чем действительными, и скорее свидетельствуют о легкомыслии народа, нежели об его талантливости» (Пеликан 1895: 3). При этом технологический прогресс, вызывавший после японо-китайской войны насмешки (европейская техника не поможет встать азиатской нации вровень с европейскими), что прослеживается по публикациям второй половины 90-х годов XIX в., во время русско-японской войны уже признавался существенным фактором, и ирония уступила место панике. Этот образ внешне модернизированной, но внутренне все еще варварской (и потому еще более опасной) страны сливается с представлениями о «желтой угрозе», придавая им еще одно измерение.
В литературе преобладает мнение, что в начале века именно негативный образ, приправленный либо паникой, либо шапкозакидательством, формировал массовое восприятие Японии в России. Однако надо отметить, что после войны агрессивный тон публикаций быстро сменился гораздо более дружелюбным. В целом образ Японии в прессе утратил оттенки неполноценности, в новых послевоенных условиях восточного соседа приходилось рассматривать как равноправного партнера - с тех же позиций, что и все остальные ведущие государства. Например, Ито Хиробуми, один из виднейших японских политических деятелей начала XX в., пользовался в России большим уважением и авторитетом, что отражалось и в прессе, где порой его даже называли «японским Бисмарком» (Самойлов 1998: 61-62). Это было лестное сравнение, причем не только для самого Ито, но и для всей Японии, поскольку через ассоциативное поле объединяло азиатскую страну с европейскими государствами. Надо, впрочем, отметить, что эта метафора использовалась не только русскими газетами, например, «японским Бисмарком» назвал графа Ито в некрологе и Э. фон Бельц - немецкий врач и антрополог, много лет работавший в Японии и знавший Ито Хиробуми лично (Kim Hoi-Eun 2013: 181).
Примечателен и тот факт, что в этот период и японцы (как и китайцы) начинают фигурировать в качестве персонажей разного рода лубочной литературы. Американский исследователь Дж. Брукс отмечает, что китайские персонажи изображались склонными к предательству, трусливыми и выступали в качестве антагонистов, в то время как японские описывались со смесью враждебности, восхищения и уважения. Дж. Брукс называет это уважение вынужденным, обусловленным проигранной войной (Brooks 1985: 235, Heldt 1995: 176). Так, в романе «Последний перегон (Антон Кречет)» М. Раскатова (Льва Максима) и вообще во всей серии книг про Кречета - благородного разбойника, его главными врагами становятся китайцы - хунхузы, а не японцы, с которыми в это время идет война. Японские офицеры и солдаты - грозные противники, а молодой японский аристократ, плененный Кречетом, оказывается образцом благородства и даже помогает главному герою в преследовании китайских бандитов, укравших его возлюбленную Раскатов М. Последний перегон. СПб., 1918; цит. по: Brooks 1985: 235.. В сочинении «Русский богатырь» (1919 г.), как пишет Дж. Брукс, японский цирковой силач описан с гораздо большим сочувствием, чем турецкие или черные атлеты (Там же: 235). Японцы стали главными героями и двух серий детективных рассказов: «Кио-Хако, японский король сыщиков» В.А. Гладкова (Гладков 1917) и «Ока-Шима, знаменитый японский сыщик» неизвестного автора (Ока-Шима 1908). Эти серии появились на волне популярности детективного жанра, вызванной публикациями произведений сэра А. Конан Дойля, породившими не только «продолжения» приключений Шерлока Холмса, но и появление большого числа подобных циклов рассказов, повестей и романов (Brooks 1985: 141-146).