В конце 1850-х, начале 1860-х годов в России начался процесс формирования того, что Ю. Хабермасом было названо публичной сферой. В это время в России появляются многочисленные кружки интеллигенции, издаются литературные журналы и газеты, идет оживленная дискуссия о необходимости освобождения крестьян и о других общественно значимых проблемах. Элементы общественного диалога в этот период развивались среди образованных слоев и не охватывали основную массу населения. Недовольство действиями со стороны власти, упорно не желавшей вступать в открытый диалог с интеллигенцией, вызывало излишний радикализм, а, зачастую, даже экстремизм и терроризм среди наиболее категорически настроенной части образованного класса.
После убийства террористами Александра II правительственный авторитаризм вновь стал перерастать в полицейское государство. «Правящая элита повернулась против либерализма, против реформ, против диалога, против начавшегося процесса разделения властей» [10, c. 279-280]. Однако это не означало полной ликвидации ростков формирующегося гражданского общества и его попыток установить диалог с властью.
Этот этап истории российского общества «характеризовался расцветом добровольных объединений граждан, расширением сфер их деятельности и повсеместным распространением, интенсивным вовлечением населения в сферу гражданской активности» [13, с. 33]. Утверждение уставов различных добровольных обществ, различавшихся по сферам и видам деятельности, было передано руководителям отдельных министерств. Так, Университетским уставом 1863 года было разрешено студентам и преподавателям объединяться в кружки и ассоциации, а самим университетам с разрешения министра народного просвещения учреждать научные сообщества.
В пореформенный период возникло большое количество не только научно-педагогических (Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии, Русское физико-химическое общество, Русское историческое общество и др.), но и немало культурно-просветительских организаций (Товарищество передвижных художественных выставок, Общество художников «Мир искусства», Русское театральное общество и др.). В России, как в многонациональном государстве, были созданы украинские, польские, грузинские и еврейские национально-культурные сообщества.
Самодержавие, инициируя модернизационные преобразования, вызываемые как внешними, так и внутренними факторами, «не ставило цели заинтересовать общество, развивать общественную инициативу, вступать в открытый диалог с общественностью» [14, c. 192]. В условиях огосударствления не только церкви, но и общества в России вплоть до начала ХХ века отсутствовали публичные механизмы формирования общественных интересов (т. е. осознанных или ставших традицией и воспринимаемых, как должное, ценностных приоритетов). «За общество это делал государственный аппарат (высшая бюрократия), при этом политические приоритеты государства выдавались властной элитой за национальные (общественные) интересы. В России, с ее незрелостью гражданского общества и специфической политической культурой, «монолог-единство всегда превалировал над диалогом-сотрудничеством» [15]. Со стороны монаршей власти всякая попытка диалога с собственным народом «воспринималась как открытый бунт, как измена…» [15].
Но и «другая, революционная сторона общества так же не была склонна к диалогу». Ведь всякий диалог предполагает компромиссы - взаимные уступки. Однако в России «компромисс рассматривался, да и сейчас еще кое-кем рассматривается не как необходимое условие сотрудничества, а как временное отступление», как признак слабости или как «соглашательство», то есть, по сути дела, как предательство. Такая политическая культура в кризисных ситуациях толкала людей не к выслушиванию доводов противоположной стороны, не поиску согласия и компромисса, а конфликту, к бунту и революции.
9 января 1905 года правительство России отдало приказ стрелять в народ. Люди, шедшие к Зимнему дворцу, рассчитывали на диалог. Петиция рабочих и жителей Петербурга это был диалогичный документ, несмотря на категоричность некоторых требований: его планировалось вручить власти, легитимность которой участники шествия тогда еще не ставили под сомнение. «Петербургские рабочие шли поговорить с царем, шли не против него, а к нему. Но они предложили диалог, они собирались … сказать нечто свое. Этого оказалось достаточно, чтобы открыть огонь» [15].
В результате отсутствия свободы диалога и права дискурсивного выражения, как политического разногласия, так и согласия между властью и народными массами в России разразилась первая русская революция. В ходе вооруженной схватки между противоборствующими сторонами в июле 1905 года в России стихийно возникают первые Советы депутатов трудящихся, ставшие «своеобразным проявлением соборной традиции русского народа: искать сообща выход из трудной ситуации» [10, с. 169].
Революционные потрясения приводят к восстановлению общественного диалога за счет возникновения новых общественных и политических институтов, ранее существовавших лишь на нелегальном положении или в мечтах интеллигенции. Этот период в социокультурной истории России является временем генезиса многопартийной политической системы Российской империи. В ходе формирования многопартийной системы в первой четверти ХХ столетия количество функционировавших в России партий достигло количества 87 партий. Как ответ на запрос со стороны все более усиливающегося гражданского общества весной 1906 года в дореволюционной России была сформирована первая Государственная Дума, просуществовавшая всего лишь 72 дня. Вслед за первой была распущена вторая Дума, и только третья сумела начать относительно конструктивный диалог с правительством.
Не смотря на свободу диалога, непонимание между различными классами и слоями общества, между монархической властью и интеллигенцией все более и более накалялась. Самодержавие «не ставило цели заинтересовать общество, развивать общественную инициативу, вступать в открытый диалог с общественностью» [10, c. 192].
Февральская революция 1917 года дала еще более мощный импульс развитию гражданского общества и общественного диалога: в России начали развиваться по-настоящему демократические институты свободы слова, собраний, общественных и политических организаций, вероисповедания. Однако слабая государственная власть не смогла упорядочить вырвавшуюся на волю стихию политических процессов. Над страной нависла угроза анархии. С ужасающей быстротой нарастала дезинтеграция страны, разваливавшейся на части. «В стране господствовала атмосфера митинга, где все были заняты оттачиванием своего монолога. Времени на работу, естественно, уже не оставалось» [10, с. 330]. Временное правительство воспринималось как что-то чужеродное, которое, точно также как чуть ранее государя-императора, никто не захотел защищать. В сентябре - октябре 1917 года большевики, отказавшись от диалога с другими политическими силами, легко взяли власть в свои руки.
Общественные объединения в этот исторический промежуток времени хотя и выполняли целый ряд разнообразных социально значимых функций и задач, но самостоятельностью не отличались и «находились под партийным контролем и жестким руководством местных Советов народных депутатов и их исполкомов» [13, с. 51]. Октябрьская революция 1917 года коренным образом изменила задачи и функции общественных организаций, превратив их в полугосударственные общественные институты. Процесс «огосударствления» шел по нескольким направлениям:
а) привлечение представителей общественных организаций (главным образом профсоюзов) при формировании государственных органов;
б) поручение или передача общественным организациям временно или постоянно некоторых функций государственных органов (внешкольное образование, охрана труда, государственное страхование);
в) включение представителей партии и государства в состав руководящих органов общественных организаций;
г) финансовая, материальная и иная помощь и содействие со стороны государства.
Власть партийно-государственного аппарата не признавала никакой не согласованной с партийными органами общественной инициативы. Поэтому все существующие общественные организации работали под руководством партийно-советских и репрессивно-карательных органов. Начиная с 1925 года, ни одна из общественных организаций не могла самостоятельно собрать свой съезд или конференцию без предварительного согласования с ЦК партии большевиков.
Одним из последствий Октябрьского переворота стал постепенно все более нараставшая интенция к монологизации политического дискурса в советской России. Любой носитель какой-то иной отличной от ортодоксальной точки зрения воспринимался не как партнер по диалогу, а как потенциальный или как вполне реальный враг, с которым вместо дискурсивного поиска истины необходимо вести непримиримую и бескомпромиссную борьбу вплоть до физического уничтожения.
Репрессии против небольшевистских партий начались сразу же после победы Октябрьской революции и не прекращались вплоть до их полного исчезновения. Курс на окончательное искоренение политического плюрализма и многопартийности был подтвержден резолюцией XII Всероссийской конференции РКП (б) в августе 1922 года «Об антисоветских партиях и течениях», которой все антибольшевистские силы объявлялись антисоветскими. Хотя в действительности большинство из них посягало не на власть Советов, а на власть большевиков в Советах. В результате в Советской России надолго утвердилась монополия одной партии, убежденной, что только она одна знает истину в последней инстанции, а диалог, чужое мнение, обсуждения, дискуссии для нее оказались совершенно неприемлемы и излишни.
В стране была создана всевластная вертикаль, работавшая в одностороннем режиме - от центра к массам, крайне ригидная и лишенная действенного механизма обратной связи. Многочисленные и разветвленные горизонтальные связи, характерные для плюрализма гражданского общества, сменились вертикальными коммуникациями, построенными по принципу иерархии. Все эти черты были типичны для новой советской общественности, построенной на асимметричном бездиалоговом взаимодействии власти и общественных "самодеятельных" организаций [16, с. 204].
Вслед за витком в сторону крайнего монологизма, начинает возрождаться его диалогическая оппозиция. Таковой стала хрущёвская оттепель (середина 1950-х - середина 1960-х годов). Этот период характеризовался во внутриполитической жизни СССР относительной либерализацией и ограниченной диалогизацией правящего режима, ослаблением тоталитарной власти, частичным появлением свободы слова, внешней демократизацией политической и общественной жизни, большей степенью свободы творческой деятельности.
А. С. Ахиезер отмечает, что «важнейшим условием роста компетентности власти должен был служить поиск путей диалога с духовной элитой». Но такой «диалог не получился» [10, с. 579]. Период "оттепели" продлился недолго. Партийное руководство было сильно испугано тем, что либерализация режима в Венгрии привела к открытым антикоммунистическим выступлениям и насилию. И, соответственно, опасалось, что либерализация режима в СССР могла бы привести к аналогичным последствиям.
С непониманием относился лидер государства не только к «негритянскому», как он говорил, джазу, но и к отечественной авангардной живописи, устроив в Манеже современным художникам публичный разнос на выставке под названием «Новая реальность» в 1962 году. На встречах с творческой интеллигенцией у Н.С.Хрущева тоже не было диалога. Так, к примеру, 7 марта 1963 года он устроил еще один разнос, на этот раз поэту А. А. Вознесенскому Не дав ему сказать ни одного слова, Генсек обвинил в клевете на партию и пообещал в выезде за рубеж.
В 1964 году после отставки Н. С. Хрущева завершилась недолгая и неполная диалогизации общественно-политической жизни в СССР. Л. И. Брежнев, отличавшийся большой осторожностью и консерватизмом в политике и в идеологии, чем его предшественник, восстановил в стране привычный субъект-объектный монологический режим власти и управления.
В практической деятельности Л.И. Брежнев стремился к информационной закрытости и отказу от транспарентности и диалога. Однако в обществе, даже не несмотря на атмосферу полуправды и лжи, режим сверхсекретности по отношению к недавнему исторической прошлому, латентно развивался общественный диалог, накапливалась неизвестная ранее информация, а обмен ею на уровне межличностной коммуникации приводил к выработке системы общих неформальных ценностей.
Эти латентные процессы постепенно набирали силу, сигнализирую органам власти о необходимости пересмотра границ, форм и методов социальной коммуникации, подключению к общественному диалогу властных структур и государственных институтов. Однако ригидная власть игнорировала эти сигналы, исходящие от общества. Это толкало часть социума к переходу на путь конфронтации с властью и конфликтного взаимодействия с государством. В результате, хотя и не очень значительная, но наиболее активная часть интеллигенции, недовольная начавшимися «заморозками», перешла в оппозицию существующему режиму, составив костяк движения диссидентов. Этими оппозиционерами, требовавшими открытого публичного диалога с властью, стали наиболее радикально настроенные представители поколения «шестидесятников» - советские диссиденты и правозащитники.
В арсенал коммуникативного взаимодействия с властью со стороны диссидентов входили такие дискурсивные жанры, как петиции, коллективные письма, «последние слова» на судебных заседаниях, обращенные к властным инстанциям и одновременно распространявшиеся в самиздате сведения об этом. «Молчаливая» демонстрация на Красной площади 25 августа 1968 года против вторжения советских войск в Чехословакию, тоже была попыткой коммуникации и установления диалога с властью при помощи плакатов, которые участники акции держали в руках.
Основным оппонентом и дискурсивным адресатом диссидентского движения на этапе его первоначального существования была государственная власть, с которой диссиденты упорно пытались вступить в обоюдную коммуникацию. Первоначально такая «коммуникация с властью действительно преследовала цель убеждения - с помощью речевого воздействия произвести сдвиг в системе ценностей реципиента, а соответственно, в его поведении» [17, с. 58]. Но советское руководство принципиально отвергало даже саму мысль о возможности существования какой-либо оппозиции или инакомыслия в СССР. На идеологическом уровне в стране провозглашалось морально-политическое и идейное единство советского общества. Поэтому какие-либо дискуссии и дебаты с оппозицией противоречили генеральной идеологической линии КПСС под руководством Л. И. Брежнева.