Большая часть исследований в области безопасности проводилась в плоскости конкуренции супердержав за власть и влияние в стратегически важных для них регионах третьего мира. Весомая доля государств Африки, Азии, Латинской Америки, Карибского бассейна и Тихоокеанского региона была вовлечена в глобальную борьбу в силу своей стратегической, экономической и геополитической привлекательности для сверхдержав. Со стороны западного академического сообщества внимание к вопросам региональной стабильности / нестабильности уделялось ровно в той мере, в какой данные сюжеты могли повлиять на взаимоотношения супердержав. Соответственно, безопасность этих государств и регионов анализировалась в основном через призму блоковых интересов (см., напр.: [8-10]). Тем не менее были сделаны отдельные попытки проанализировать взаимодействие стран третьего мира с международной системой (см., напр.: [11-14]), в частности через изучение институционального уровня и режимов развивающихся государств (см., напр.: [15; 16]).
В настоящее время исследования международной безопасности по-прежнему сконцентрированы вокруг политики великих держав, однако Юг как консолидированный актор занимает более значимое и вместе с тем двойственное положение в академических дебатах в области безопасности. Новые реалии 1990-х годов, по сути, не изменили отношения к Югу, который воспринимался как отстающий в развитии, небезопасный и представляющий угрозу глобальным капиталистическим интересам и западным ценностям в целом. Так, в своей концепции «столкновения цивилизаций» С. Хантингтон призывал к сохранению и защите западной модели либеральной демократии, неолиберальной экономической системы и западных ценностей от пагубного влияния со стороны враждебных культур, религий и концепций [17, р. 48]. Подобные упрощения, а зачастую и искажения реальной политической действительности впоследствии сформировали благодатную почву для концептуального оформления политики интервенционизма с использованием идеалов демократии и либерализма по исправлению кризисных ситуаций в странах не-Запада. При этом кризисы в области безопасности, хотя и другого характера, стали вызовом и для самого западного сообщества, которое столкнулось с угрозами терроризма, неконтролируемой миграции, массовыми общественными протестами, экономическими потрясениями, кибервойнами и пр. В описании М. Калдор эти «новые войны» стали показателем слабого уровня форматирования глобальной безопасности в постбиполярную эпоху [18, с. 380-382].
Мозговые центры активно взялись за составление баз данных конфликтов, потоков беженцев и перемещенных лиц, миротворческих операций в Африке, Азии, Латинской Америке и на Ближнем Востоке (см., напр.: [19; 20]). Особый фокус внимания был направлен на анализ вопросов внутренней безопасности на фоне непрекращающихся межэтнических конфликтов и гражданских войн (см., напр.: [21; 22]).
Сфера безопасности была и остается полем концептуальных несовпадений и политических разногласий, которые во многом производны от особого исторического опыта, особенностей культуры и мировидения третьего мира. Эти факторы, влияющие на политическое сознание, не учитываются в доминирующем западном дискурсе, который основан на онтологических положениях, исключающих опору на исторический и социологический опыт незападного мира [23, р. 1].
Политические, социально-экономические и культурные трансформации в незападных государствах и достаточно длительный период их «подчиненного» положения во многом были предопределены сложным наследством в виде колониального прошлого. Колонии использовались в качестве источников сырья и дешевой рабочей силы. Несмотря на то что они формировались по образу колонизаторов, это были общества другого типа, где многие классические категории, такие как политика, общество, права, приобретали принципиально иной смысловой контент. Еще одним немаловажным фактором влияния на состояние безопасности во многих странах незападного мира стали турбулентные процессы национально-государственного строительства, сопровождаемые межэтническими противоречиями, государственными переворотами, подавлением оппозиции, «переделом» границ.
Анализ повестки дня безопасности третьего мира демонстрирует отсутствие всеобъемлющих теорий, а также литературы, освещающих вопросы безопасности этих стран, за исключением тех, которые основаны на достаточно узких интерпретациях и сюжетах. Хотя появление нового исследовательского направления с фокусом анализа именно на проблематику безопасности в третьем мире (Third World Security Studies) (см., напр.: [14; 24-28]) уже сформировало собственное исследовательское поле с попыткой объединить разрозненные подходы в стройную теорию.
Эволюция теоретических подходов к рассмотрению безопасности
Вопросы безопасности традиционно занимают стержневое место в теории международных отношений. Господствующее понимание безопасности прочно ассоциируется с традицией политического реализма и его дальнейшими вариациями. Реализм развивался прежде всего как западная теория, в большей степени под влиянием американской школы, в условиях, которые априори были далеки от незападного мира. Исследования безопасности исходили из уже заданной реализмом картины мира, в которой единственные акторы -- государства, а главные международные процессы -- конфликты, взаимоотношения и соперничество великих держав. Международная система, соответственно, рассматривалась как арена борьбы за власть и могущество, где государства в условиях анархии вынуждены действовать по принципу «помоги себе сам». В этом контексте для продвижения собственных интересов и противодействия угрозам государства могут полагаться исключительно на военную мощь. Более слабые государства сопротивляются навязыванию гегемонии (контроля) со стороны могущественных соседей, в том числе через образование альянсов и союзнические отношения. Таким образом, традиционное понимание безопасности строится на неизменных постулатах в виде ориентации на внешние угрозы военного характера и доминирования блоковой стратегии. То есть, по сути, для любого государства основные угрозы безопасности исходят извне, носят исключительно военный характер и требуют ответных мер с целью защиты от внешнего нападения.
Политический реализм опирается на трактовку конфликтов в традиции Т. Гоббса [29], определяющего естественное состояние общества как «войну всех против всех». Однако подобный подход не совсем точно объясняет и соотносится с положением многих стран Юга, в которых условия для нарастания нестабильности и конфликтности вряд ли можно расценивать как естественное состояние. Скорее это следствие влияния комплекса факторов, в том числе внешних, среди которых -- политика колониализма с ее нынешним наследием в виде произвольной демаркации границ, неравномерного развития и растущего неравенства, высокой степени разобщенности общества и коррупционности элиты, присвоения земель и природных ресурсов и пр. В постколониальный период данные тенденции обострились с учетом сложного переплетения интересов ведущих держав, крупных транснациональных акторов и местных элит.
Неореализм (структурный, оборонительный реализм) призывал к разделению внутренней и международной политики, а также делал ставку на возможность влияния международной системы на поведение государств, в том числе через их включенность в международные структуры и подчиненность общим нормам. Ми- рополитические реалии доказывают, что данная схема работает, но не в полном объеме. Идея глобального регулирования в большей степени относится к малым и более слабым государствам, часто подпадающим под действие международных санкций, которые вряд ли всецело применимы к ведущим мировым державам. Кроме того, оборонительный реализм в духе К. Уолтца отождествляет национальные интересы со стремлением государств к безопасности, которая рассматривается как относительная категория и основополагающий мотив государств, в то время как расширение экспансии противоречит исходному мотиву -- выживанию [30, р. 119]. Стремление к безопасности и балансу сил проистекает не из внутренних потребностей государств, а из анархического характера международной системы. Вместе с тем К. Уолтц признает, что причиной анархических отношений могут служить внутригосударственные факторы, обусловленные объективными устремлениями элиты и населения, с последствиями в виде переворотов, многомиллионных потерь среди мирного населения, силового принуждения и пр. Если на внутригосударственном уровне правитель может использовать легитимную власть для применения силы, то на международном уровне институты, легитимизирующие эту возможность, отсутствуют, поэтому лидеры не могут поддерживать статус-кво без обеспечения безопасности [30, р. 103].
В понимании наступательного реализма Дж. Миршаймера [31, р. 33] государства озабочены не безопасностью, а собственным выживанием, что объясняется враждебностью международной системы, непредсказуемостью намерений государств, которые к тому же обладают угрожающим потенциалом. В данном контексте государства всегда будут стремиться к максимизации власти, наращиванию относительной мощи и проведению агрессивной политики, что особенно отличает поведение великих держав в их борьбе за статус единоличного гегемона. Однако достижение государством гегемонии не означает достижения статус-кво, так как гегемон не менее обеспокоен своей безопасностью, чем все остальные, к ней стремящиеся.
В духе западного мейнстрим-дискурса глобальная политика анализируется с позиций ведущих мировых держав. Слабые развивающиеся страны далеки от национальных государств в традиционном реалистском понимании (описываемых в терминах «бильярдных шаров»). Роль и значимость развивающегося мира не учитываются в силу его периферийного положения, что было продемонстрировано идеологическим противостоянием холодной войны, либо страны Юга отождествляются с рисками угроз в отношении Запада и даже с осью зла, что наглядно демонстрирует внешнеполитическая стратегия США (например, стратегия смены режимов 2002 г.). Речь идет не о безопасности государств и национальных интересах, а скорее о безопасности режимов на фоне крайне высокой степени проницаемости границ, большая часть которых, как в африканских странах, имеет «искусственное» происхождение.
Либерализм, в отличие от реализма, в вопросах международной безопасности зиждется на идее коллективной безопасности. Если классический либерализм всецело опирается на внутреннюю политику государств и ее последствия, то для неолиберализма важно, каким образом международные институты и участие в них государств влияют на межгосударственные отношения и поведение государств, в том числе по линии ограничений [32, р. 762-763]. В этом смысле ООН позиционируется институционалистами как центральное звено глобального мирорегулирования, хотя она сильно ограничена внутренним дисбалансом -- несовпадением интересов ведущих государств в рамках Совета Безопасности, критическим подходом США, отсутствием собственной армии и пр. Тем не менее развивающийся мир и главным образом восходящие державы достаточно четко формулируют свою позицию, в том числе через имеющийся ресурс -- Генеральную Ассамблею ООН. Однако ключевое внимание неолибералов приковано к региональным и субрегиональным структурам как располагающим наибольшим потенциалом для реагирования на внутренние проблемы и угрозы государств. Неолиберальный институционализм фокусируется на том, как государства создают институты для поощрения сотрудничества и взаимной заинтересованности в выживании, что в определенной степени роднит его с конструктивизмом.
Однако, в отличие от позитивистских течений, конструктивизм сделал центральным сюжетом своего анализа влияние интересов, ценностей, идентичности и культуры на межгосударственную динамику (см., напр.: [33]). Поскольку идеи формируют мир, определяют поведение акторов и устанавливают предпочтения, они в равной степени относятся и к множеству аспектов понятия безопасности. Социальный мир для конструктивистов -- это продукт человеческого сознания и познания, состоящий из разных видов коммуникативных идиом. Его отличает интерсубъективный характер, где материальные объекты вторичны и приобретают значимость через идейный формат. Соответственно, вооружение и все, что относится к категории «жесткая сила» (hard power), становятся значимыми через их восприятие людьми соответствующим образом. Государства, безусловно, стремятся к безопасности, но сама концепция при этом не является фиксированной, так как формирование угроз строится с учетом множества факторов, включая историю, культуру, идеологию, интеракции и пр.
А. Вендт описывает три типа культур анархии: 1) гоббсианскую культуру, логика которой сводится к враждебности и конфликтам, порождающим дилемму безопасности, поскольку государства воспринимают друг друга как врагов и не признают ограничений (особенно по линии взаимодействия с «другим»); 2) лок- кианскую культуру, логика которой заключается в следовании принципу «живи и дай жить другим», т. е. государства-соперники признают право друг друга на существование, но при этом конфликты не исключаются; 3) кантианскую культуру, логика которой характеризуется дружбой государств и афоризмом «живи в мире, но иди своим путем», т. е. создается ролевая модель друга и тем самым усиливается ролевая идентичность и, как следствие,расширяется пространство для решения конфликтов мирными средствами, сотрудничества и коллективной безопасности. В зависимости от доминирования типа культуры господствуют те или иные ролевые ожидания, которые влияют на поведение государств. А. Вентд описывает нынешний период как господство локкианской культуры, но не исключает постепенный переход к кантианской культуре, что требует усилий по формированию коллективной идентичности [34, р. 246-312]. Вплотную занимаясь тематикой социальной идентичности, стоит признать, что конструктивизм опирается на западную онтологию. Проблематика незападных обществ и в этом случае вынесена за границы стержневого анализа, как будто их идентичность строится по западной модели. Вместе с тем конструктивизм вышел за рамки анализа исключительно западных норм.