Однако важной отправной точкой в инициировании дискурса между западными и незападными учеными послужила коллективная монография под ред. Э. Адлера и М. Барнетта «Сообщества безопасности», в которой была сделана попытка предложить новое определение безопасности на основе чувства общности идентичности, ценностей и смыслов [35, р. 7]. Сообщество безопасности, основанное на прочной уверенности его членов в мирном развитии взаимоотношений, возможно только лишь на основе взаимного доверия и общей идентичности [35, р. 38]. При этом авторы не предлагают универсального набора ценностей, которые стопроцентно гарантировали бы развитие сообщества безопасности: все очень индивидуально, однако либерализм и демократия являются лучшей основой для сообщества безопасности, так как именно эти ценности способствуют становлению сильного гражданского общества и развитию транснациональной культуры. В контексте сообщества безопасности государства перед лицом общих угроз создают коллективную идентичность для борьбы с врагом, который идентифицирован всем сообществом в качестве такового, что, в свою очередь, помогает преодолеть дилемму безопасности. Рассматривая сообщества безопасности в качестве постоянно идущего эволюционного процесса, авторы представляют региональную динамику с описанием восьми кейсов, включая развивающиеся страны.
Изначально исходя из достаточно противоположных оснований, позитивизм и конструктивизм тем не менее сближаются в некоторых положениях по вопросам безопасности, которая понималась и анализировалась в узких евроцентристских категориях. Так, общим для многих теорий служит положение о том, что глобальная геополитика в значительной степени является уделом великих держав из-за их «продвинутой» политической системы, военного потенциала и способности вмешиваться и трансформировать глобальную политику. При этом геополитические реалии прослеживаются исключительно в конфликтах межгосударственного характера.
Однако данные подходы не соответствовали историческим реалиям и распространению внутренних конфликтов во многих странах Юга. К тому же комплексный анализ безопасности глобального Юга невозможен без понимания исторического опыта и социальных особенностей постколониальных обществ. Постколониальный мир нельзя трактовать как однородную категорию, ему присущи неравенство
и разделение между западным и незападным обществами. В этом смысле применение подходов к анализу безопасности в незападном мире в духе традиционных для Запада теорий явно не вписывалось в повестку развивающегося мира. Для понимания незападных конфликтов нужна онтология, основанная на эмпирической реальности постколониального «другого» (post-colonial other) [23, р. 1].
В известном смысле исследовательские недочеты в объяснении повестки глобального Юга был призван исправить неомарксизм, в центре внимания которого оказались проблемы неравенства, поляризации и несимметричности взаимозависимости, что предопределило наибольшую степень релевантности теории в отношении развивающегося мира (см., напр.: [36-38]). Анализ мир-систем И. Вал- лерстайна был важен с точки зрения исторической концептуализации отношений эксплуатации по оси «центр-полупериферия-периферия». Теория зависимости А. Франка исходит из колониальной эксплуатации Юга, которая является первопричиной «зависимой отсталости». Слабость развития периферии объясняется неомарксистами тем фактом, что после обретения колониальными странами независимости они не смогли переориентироваться на собственное развитие и остаются под гнетом Севера. Сказываются неравенство экономических обменов и неравномерность развития, что напрямую порождает проблемы международной безопасности.
Постмарксистские взгляды отражены в работах К. Бута и Р. Джонса, представителей Уэльской школы (или Школы Аберистуита) (см., напр.: [39; 40]). Под влиянием неомарксистской диалектики, гегемонии А. Грамши и в целом Франкфуртской школы в ее широком понимании они сформулировали теорию эмансипации (emancipatory theory), согласно которой безопасность, будучи неоспоримой категорией, связана с реальными социальными условиями и потребностями человека. Речь идет не просто о физическом выживании людей, но об освобождении их от всего, что мешает строить жизнь по собственному усмотрению, -- не только от войны и военной угрозы, но от угнетения, бедности, малограмотности, болезней, экологических проблем. Таким образом, безопасность может быть осмысленно понята только в контексте социальной трансформации и эмансипации [39, р. 328]. К. Бут утверждает, что безопасность должна рассматриваться как средство, а эмансипация -- как цель. Теория эмансипации указывает на ошибочность суждения о том, что можно реально ощущать состояние и чувство безопасности в условиях доминирования реалистских категорий. Неотвратимость сформулированной школой реализма дилеммы безопасности демонстрирует все изъяны и недостатки преобладающей сегодня теории безопасности (главным образом в американской версии реализма). Теория эмансипации, не предлагая никаких конкретных и готовых решений, ограничивается критическим отношением к действующим концептам и порядкам. По задумке своих создателей, она призвана освободить людей от ложного представления о безопасности и поддержать альтернативные концепции с целью продвижения к мировой безопасности (см., напр.: [40]), которая должна будет основываться на космополитичной демократии.
В контексте непосредственно постколониального дискурса часто цитируются взгляды Э. Саида, изложенные им в работе 1978 г. «Ориентализм» [41], которая много и беспощадно критиковалась за «ненаучный» подход авторитетными учеными, также не избежавшими обвинений в предвзятости и политической ангажированности.
Спустя некоторое время после деколонизации Э. Саид сконцентрировался на анализе взаимосвязи колониализма и научных исследований по истории Востока, выступив с жесткой критикой Запада, который, по его мнению, использовал упрощенные расовые стереотипы и искаженные образы для восприятия, понимания и интерпретации Востока. Сам термин «ориентализм», будучи искусственно сконструированным образом Востока и неким мифом в сознании западного человека, стал ключевым понятием постколониальных исследований. В его основе заложены установки западного сознания, которые не в состоянии раскрыть суть региона. Культура описывалась как инструмент власти, контроля и подчинения «угнетенных», идентичность которых признавалась навязанной. Особая опасность заключается в предвзятом восприятии европейским менталитетом Востока как угрозы западному общественному порядку и культуре. Пафос работы, ставшей классической, состоит в попытке автора вернуть «угнетенным» право на субъектность, что заставило его инициировать антиколониальный дискурс в попытке доказать ангажированность позиции Запада по отношению к Востоку. В изданной в 2001 г. статье «Столкновение невежества» Э. Саид обрушился с критикой на «Столкновение цивилизаций» С. Хантингтона. В статье утверждалось, что использование дихотомических ярлыков -- «Запад» и «ислам» -- «вводит в заблуждение и сбивает с толку в попытках осмыслить беспорядочную реальность» [42, р. 11], тезис про столкновение цивилизаций -- это трюк наподобие «войны миров», который скорее используется «для укрепления оборонительного самолюбия, чем для критического понимания обескураживающей взаимозависимости нашего времени» [42, р. 14].
В контексте критической рефлексии утверждается, что содержательная нагрузка безопасности, а также определение источников небезопасности и угроз формируются и воспроизводятся гегемонистскими интересами. Отношения в треугольнике «безопасность-власть-гегемония» отчетливо проявились в постбиполярную эпоху в условиях доминирования глобальных интересов США. Представители постколониального подхода охотно цитировали американского публициста Н. Хомского, который неожиданно для всех объявил несостоявшимся государством непосредственно сами Соединенные Штаты Америки, мотивируя это тем, что они обладают характерными для этого чертами -- сильным «дефицитом демократии», несоответствием внутригосударственного и международного права, а также принятием политики, все больше угрожающей своим гражданам и всему миру [43, р. 3].
Критики постколониальной теории обращают внимание на чрезмерную заци- кленность колониальных теоретиков на проблемах сознания, дискурса, идентичности и культуры, что сужает возможности для анализа социально-экономической и геополитической повестки по оси «Север -- Юг» и разработки соответствующих стратегий по преобразованию мира [44, р. 120]. Безусловно, критический подход Э. Саида, Н. Хомского и др. к анализу постколониальной истории и глобальной безопасности обнажает сложные отношения между западными державами и постколониальными обществами, но при этом воспроизводит дихотомию в духе Хантингтона -- Запад и «другой», хотя и с опорой на разные аналитические подходы. В случае постколониальной теории усиливается тезис о маргинализации «другого» и восприятии многих незападных обществ в качестве объектов воздействия, а не субъектов взаимодействия. В этом смысле анализ постколониальной безопасности требует выхода за рамки упрощенной дихотомии в направлении формирования всеобъемлющего и многоуровневого подхода с учетом интересов и приоритетов различных акторов, как внутригосударственных, так и международных.
Конфликты и незападный мир
Эпоха колониализма не могла не искоренить в большинстве незападных обществ прежние обычаи и практики. В официальной риторике и общественном сознании укоренились новые категории Вестфальской модели мироустройства -- государственный суверенитет, национализм и многие другие. Как следствие, незападный мир столкнулся с противоборством двух трендов, на фоне которых здесь разворачивалась большая часть конфликтов. С одной стороны, традиционное наследие цивилизации и культуры, которое исторически выступало объединяющим началом, а с другой -- бурное распространение, а в некоторых случаях и навязывание современных концептов Вестфальского мироустройства.
Несмотря на то что большинство конфликтов биполярности приходилось на периферию мировой системы (Африка, Ближний Восток, Юго-Восточная и Южная Азия, Центральная и Южная Америка), в основном это были гражданские войны, которые не рассматривались в контексте международной безопасности. Нестабильность коренилась в слабых государственных структурах, возникших в результате деколонизации, в которых отсутствовала тесная связь между территориальными измерениями государства и его этническим и социальным составом. Кроме того, причиной небезопасности всегда служили нехватка ресурсов, перенаселенность, слаборазвитость и деградация окружающей среды [27, р. 4]. К. Томас объясняет отсутствие безопасности относительной слабостью, недостатком автономии, уязвимостью и недостаточной маневренностью третьего мира на экономическом, политическом и военном уровнях [45, р. 4].
Факт окончания холодной войны не оказал в равной степени влияния на стабильность периферийных стран, для которых наступил сложный и крайне болезненный период транзита к новому состоянию безопасности. Конфликты на территории развивающегося мира перестали восприниматься как периферийные или носящие локальный характер. Во многих регионах, например в странах Африки к югу от Сахары, усилились внутренние беспорядки и их дестабилизирующий эффект стал прямой угрозой международному миру и безопасности. Однако в некоторых регионах, например в Юго-Восточной Азии, наступил период стабильности и регионального порядка. На фоне резкого снижения количества особо интенсивных войн ежегодно до 1994 г. происходило кратковременное увеличение числа вооруженных конфликтов. В дальнейшем их число неуклонно уменьшалось, достигнув в 2007 г. самой низкой отметки. Однако с 2010 г. началась обратная тенденция, при которой число конфликтов неумолимо приближалось к показателям начала 1990-х годов. Так, по данным СИПРИ, в 2012 г. общее количество активных конфликтов составило 33, в 2014 -- 41, в 2015 -- 50 (столько же, сколько было на момент завершения холодной войны) [46, с. 3, 212], в 2016 -- 49 [47, с. 26]. В 2017 г. конфликты происходили по меньшей мере в 22 странах, отличительной особенностью большинства из них стало участие негосударственных акторов [48, с. 29]. Динамика географического распределения активных вооруженных конфликтов остается более или менее стабильной, все они характерны для развивающихся стран. Так, в 2017 г. конфликты протекали на территории следующих регионов и стран: Африка южнее Сахары (7): ЦАР, ДРК, Эфиопия, Мали, Нигерия, Сомали, Южный Судан; Ближний Восток и Северная Африка (8): Египет, Ирак, Израиль и Палестина, Ливия, Сирия, Турция, Йемен; Азия и Океания (5): Афганистан, Индия, Мьянма, Пакистан, Филиппины; Европа (2): Украина, Нагорный Карабах [48, с. 29-30]. В 2018 г. общая динамика сохранилась при некотором изменении и увеличении конфликтности в Африке южнее Сахары (11: за счет включения Буркина-Фасо, Камеруна, Нигера и Судана), а также в Азии (7: за счет включения Индонезии и Таиланда) [49, р. 2-3].
Безопасность не-Запада коренным образом отличается от безопасности западных государств, так как большинство угроз в незападных странах исходит не из внешней среды, а изнутри. Таким образом, стратегия безопасности для Юга включает не только защиту границ от внешних угроз, но и в большей степени обеспечение их защиты от внутренних проблем. Общим знаменателем многих конфликтов и катализатором политической нестабильности послужили проблемы социальноэкономического характера. Происходящие на территории развивающегося мира конфликты отягощены действием террористических организаций, нищетой, засухой, продовольственными кризисами, голодом и другими проблемами. В их основе множество самых различных факторов, среди которых -- наследие колониальной системы, экономическая отсталость и проблемы развития, распад и процесс формирования национальных государств, слабость государственной власти, борьба за политическую власть, милитаризация, фактор идентичности и ценностные установки, ресурсы, действие радикальных джихадистских группировок и пр.