Статья: Очерк из летописей русской словесности: рефлексия и нарратив в романе Н.Д. Ахшарумова Мудреное дело

Закономерным итогом такой речи становится сравнение журналистики с каторжной работой, «проституцией мысли и сердца», журналиста - с рабом и продажной женщиной. В представленном в романе мире действуют законы иерархии: наряду с поденщиками, «пролетариями журнальных фабрик», отдающими самое себя для заработка, существуют и немногие, имеющие авторитет и заработавшие признание читателей [16-19].

В центре романа история создания, расцвета и упадка нового журнала «Дело». Меценатом здесь выступает Касимов, обеспечивающий реальный капитал изданию. Издателем и поручителем (заложившим имение) - Бубнов. Простак-провинциал справедливо опасается: «Ну как я скажу об этом Святухину? Он, пожалуй, подумает, что я хочу воспользоваться их (сотрудников издания. - А.К.) бедностью, чтобы загребать их руками жар, что я рассчитываю приобрести их трудами литературное имя» Сборники «Утро» и «Весна» вышли в один - 1859-й - год. Среди статей славянофильского «Утра» особенно примечательно литературное обозрение Б. Алмазова, признавшего высокий уровень статьи «О порабощении искусства». Вышедшая следом «Весна» была инициирована Н.Д. Ахшарумовым, поместившим в ней три критические статьи. «Утро» и «Весна» были негативно встречены в «Русском слове» (А. Григорьев) и «Современнике» (Н.А. Добролюбов) и не стали сколько-нибудь значимым событием в литературном мире. [1. С. 106]. При согласовании такого порядка дел сотрудники издания Розанов и Святухин выговаривают свои условия: «Основной капитал предприятия состоит не из одних денег: тут требуются труд, опытность, знание дела и некоторая степень литературной известности» [Там же. С. 108]. Однако решающее слово остается за капиталистом Касимовым: «Но есть вещи в литературной собственности, которые невозможно делить. Так, например, вы не можете ему уступить часть вашей литературной известности и вашего дарования; вы можете только поделиться с ним долею тех материальных выгод, какие связаны с этого рода собственностью. Так же точно и он не может вам уступить капитала, который он жертвует на расходы издания и связанного с ним права распоряжаться этими расходами. Другими словами, чистый доход он считает возможным делить, но основной капитал с правом распоряжаться той долей выручки, какая потребуется на покрытие оборотной суммы, он считает своею собственностью» [Там же. С. 109]. Этот диалог, построенный на разъяснении основ «реального» и «символического» капитала, значим на рефлексивном уровне романа. Очевидно, что литература выступает одним из видов товара и сама по себе является базисом, в то время как идеология и направление, традиционно считающиеся определяющими, становятся надстройкой, незначительно влияющей на реальную капитализацию. Знаменательно, что занятие журналистикой в романе Ахшарумова во многом связано с деятельностью «лишнего человека»: «Я начинал считать: хлебопашество мимо, промышленность мимо, служба мимо, - всякое занятие, в котором необходим капитал, - все это мимо... Что ж остается? Часа два я ломал себе голову и никак не мог отыскать, что остается?..» [1. С. 96]. С этой позиции Бубнов - сниженный и травести- рованный вариант лишнего человека. В дальнейшем, предлагая Бубнову публиковать статьи об откупах и «по части промышленной и толковой», Касимов замечает: «Дух - это оттенок личного настроения в мозгу у пишущего или читающего, - привычка мысли идти известным путем, не более важная как привычка гулять по Невскому или по Набережной. Дух только там играет какую-нибудь роль, где нет дельного содержания, где речь идет о фантазиях, не о фактах, где имеют в виду не цель с ее положительными выгодами, а тенденцию с ее романтическим увлечением, - короче сказать, где любят игру для игры, а не для выигрыша» [Там же. С. 180].

На этом уровне особенно значимыми становятся параллели с журнальным делом в России 40-60-х гг. XIX в. Роман Ахшарумова буквально населен «двойниками» известных русских критиков и писателей. При этом реальные имена и названия вступают в определенную конкуренцию с вымышленными. Как отмечает Е.Н. Дрыжакова, «в описании отдельных персонажей довольно прозрачно угадываются Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Некрасов, Тургенев и др. Радикальные идеи “Современника” и ультранигилистические идеи “Русского слова”, споры западников и почвенников, даже пресловутый “Роковой вопрос” Страхова - все это нашло отражение в романе. Нигилисты всех мастей, материалисты, реалисты и т.д. присутствуют в романе в большом количестве, спорят и нападают друг на друга» [20. С. 25].

Для верификации этого утверждения обратимся к центральному событию романа - открытию журнала:

Вчера окрестили наше издание. Провозились за этим с семи до двенадцати. Розанов целую речь говорил в доказательство, что Заря, - имя слишком неопределенное и может дать повод к двусмысленностям; потому что есть две Зари: утренняя и вечерняя, из которых одна служит эмблемою возрождения, а другая - упадка, кончины, и что, следовательно, для ясности нужно бы было назвать не просто Заря, а утренняя или вечерняя Заря, но Утренняя Заря была уже издаваема Владиславлевым, вечерняя - неприлична журналу, который должен открыть новую эру в нашей литературе... Потом предложили Утро; оказалось, что был уже сборник с этим названием; Весна - тоже был сборник.¹ Телеграф напоминает старый журнал Полевого. Вестник похоже на Русский Вестник... Слово, - была газета, к тому ж сбивает на Русское слово... Прогресс - имя не русское [1. С. 127].

В приведенном фрагменте, как можно убедиться, действительно, отражена в предельно редуцированном виде история русской журналистики от изданий Полевого до журналов Каткова и Кушелева-Безбородко. Одну из главных коллизий романа составляет «исход» журналистов из надоевшей им «Выставки» в новый журнал, инициируемый Бубновым, - «Дело». Именно «Выставка» заставляет Розанова, Святухина и семинариста Иверского чувствовать себя литературными поденщиками; «Дело» строится на принципиально иных основаниях: «Все это затевается на самую широкую ногу и на совершенно новых началах. За толщиной нумеров уже больше не ¹ будут гоняться, а примут за образец английский магазин и будут печатать одни только первостатейные вещи» [1. С. 88]. Репутация нового издания усиливается тем, что «Тургенев, Островский, Писемский и Гончаров дали слово печатать у них свои вещи» [Там же].

Безусловно, в этом упоминании содержится аллюзия к действительным событиям, о которых Ахшарумов, не будучи их активным участником, мог узнать из мемуарных текстов, очевиднее всего - из «Литературных воспоминаний» И.И. Панаева. Скандализировавший свое имя серией очерков, освещающих историю литературы 1830-1840-х гг., Панаев назвал издателя «Отечественных записок» эксплуататором: «Вот отчего разного рода Кра- евские торжествуют в сем мире и преспокойно загребают жар чужими руками, еще прикидываясь подчас либералами и толкуя о гуманизме!» [21. С. 228]. В «Воспоминаниях о Белинском» Панаев писал: «Все эти приготовления, толки об новом издании, мысль, что он, освободясь от неприятной ему зависимости, будет теперь свободно действовать с людьми, к которым он питал полную симпатию, которые глубоко уважали и любили его; наконец довольно забавная полемика, возникшая тогда между нами и «О<течественными> з<аписками>» - все это поддерживало его нервы, оживляло и занимало его!» [Там же. С. 303]. Очевидно, что журнал нового «делового» направления, ориентированный на тенденции западноевропейской журналистики и предполагающий наличие обязательного соглашения, - это «Современник». С этой позиции Бубнов (чьи инициалы полностью совпадают с инициалами знаменитого русского критика¹) и слабовольный Панаев оказываются практически тождественнымиОдновременно упомянута посмертная маска Белинского на стене в комнате Розанова: «На стене маска Белинского, вся закопченная дымом и покрытая пылью. Кругом полки с книгами; под полками с полдюжины фотографических карточек, прибитых гвоздями; окна без сторы; в углу за плевательницей мокрые чайные листья в смеси с разным сором...» [1. С. 92]. Вероятная отсылка к литературным воспоминаниям Панаева содержится и в следующем диалоге:

«- Вы ведь славянофил?

- Это с чего вы взяли?

- Да так говорят. Скажите, вы коротко знакомы с Аксаковым?

- Помилуйте, - я с ним совсем не знаком.

- Да ведь вы из Москвы?

- Нет» [21. С. 145]..

К началу 1860-х гг., когда писался роман, история создания «Современника» обросла легендами, став притчей во языцех. Неоднократно под сомнение ставился источник происхождения капитала, которым воспользовались Панаев и Некрасов. С одной стороны, существовала версия о значительно превышающем вклады партнеров вкладе казанских помещиков Толстых. С другой - было немало сплетен о деньгах Н.А. Огаревой-Тучковой, якобы присвоенных и потраченных А.Я. Панаевой и Н.А. Некрасовым. Наконец, сам Некрасов воспринимался многими как капиталист, эксплуатирующий журнальных работников (и в этом отношении близкий к цинику и специалисту по откупам Касимову) [18, 22-24]. Ахшарумов работает с этим ресурсом слухов и устных преданий, сокращая и редуцируя десятилетнюю историю «Современника» до краткого очерка¹.

Центральный эпизод, определивший репутацию «Современника» в 1860-е гг.: поражение либерально-эстетического лагеря и приход новой, молодой редакции революционных демократов, буквально отражается в сюжете романа через историю отношений Розанова, Святухина и семинариста Иверского. В определенный момент уставшие от мягкости и бесхарактерности Бубнова Розанов и Святухин требуют полного расчета - всю библиографию, критику и статьи на злобу дня берет ИверскийАхшарумов был практически домашним человеком в семье А.В. Никитенко. Как известно, бывший недолгое время редактором «Современника», Никитенко тяготился этой обязанностью, о чем оставлял характерные записи в дневнике. О 60-х гг. в истории «Современника» автор «Мудреного дела» мог узнать от Ю.Г. Жуковского. Жуковский неоднократно выступал против Некрасова, поддерживая Антоновича, Решетникова и Левитова. В 1868 г. эти обвинения будут опубликованы в отдельной книге, «Материалы к истории русской словесности», заставляющей вспомнить подзаголовок романа Ахшарумова. Знаменательно, что Бубнов снимает Иверскому отдельную комнату - ни для кого не было секретом то, что Добролюбов некоторое время проживал вместе с Некрасовым и Панаевыми, при этом все расходы брала на себя редакция «Современника». Более того, Иверский поддерживает репутацию человека, свободного от плотских соблазнов [25-27]: «Аскет какой-то! Женщин дичится, водки не пьет, смотрит на все как-то искоса, ощетинившись» [1. С. 129]..

Осмысление этого эпизода из истории русской журналистики в художественном тексте давало возможность отказаться от единственного прототипа. Пожалуй, для редакции «Эпохи» могло быть небезынтересным то, что многие фикциональные события вокруг «Дела» повторяют историю «Времени». Во-первых, журнал начинает издаваться Бубновым при поддержке брата в 1861 г. - то время, когда дебютировали Достоевские- журналисты. Во-вторых, описанный выше выбор имени издания отражает колебания Достоевских, первоначально предполагавших назвать новый журнал «Правда». В-третьих, перечисляя содержание будущих номеров, Бубнов постоянно упоминает повесть Т...: «Сцены Островского, поэма Квашнева, эта статья о Земских банках, и Гуманизм Розанова, и, наконец, обещана повесть Т... Чего же им еще? Какого рожна?» [1. С. 112], «И Т... повести нет до сих пор, а теперь было бы оно очень кстати, чтобы этак. поддать аппетиту» [Там же. С. 175], «.и все остальные нас бросят!.. и о повести Т... теперь уж и думать нечего.» [Там же. С. 196]. Как говорилось выше, обещанная повесть Тургенева была опубликована в первом номере «Эпохи» - с ней, по утверждению многочисленных мемуаристов, Достоевский связывал особый успех своего издания. Наконец, неопределенное положение «Дела», занимающего пограничную позицию между славянофилами и западниками, также отражает взгляды редакции этого журнала. Особенно важно в этом контексте упоминание статьи Иверского «Славянский вопрос». Несмотря на то, что вопрос национальной идентичности составлял нерв толстожурнальных изданий после Крымской кампании, логично предположить, что это указание содержит очевидный намек на статью Н.С. Страхова «Роковой вопрос».

Как видно из проведенных параллелей, Ахшарумов не только использовал реальные события и слухи из истории и репутации «Современника», но, пользуясь возможностями художественного текста, «соединял», «сплавлял» две отстоящие друг от друга по идеологии и драматизму истории. Таким образом, рифмуя «Время» и «Современник», беллетрист, возвращаясь к прошлому, «пересобирал» уже сложившуюся историю литературы по принципу qui pro quo: «Ты им о Сидоре, они тебе о Прудоне, ты им о Саратове, они тебе - об английских пролетариях!.. Это похоже на Дон-Кихота, который видел везде свои рыцарские фантазии, дрался с мельницами и врубался в стада баранов!..» [1. С. 137].

Вероятные прототипы романа «Мудреное дело»

Для создания эффекта достоверности Ахшарумов вводит описание реакции оппозиционных изданий: в романе упоминаются и приводятся развернутые оценки вымышленных журналов «Вожак», «Знамя» и «Краснобай»Нам представляется недостаточно обоснованным предположение Е.Н. Дрыжако- вой о том, что Чернышевский может быть соотнесен со Святухиным. С одной стороны, описание семейного быта и жены, манерой «напоминающей русских актрис» [1. С. 68], действительно, провоцирует к таким сближением. С другой - эстетическая позиция Святухина отличается от взглядов автора «Эстетических отношений искусства к действительности». Логичнее выглядит соотнесение этого характера с кем-то из «старой» редакции «Современника», в первую очередь с теоретиками изящного искусства. Здесь же описана реакция «Искры» на новый журнал: «Искра сделала глупую выходку против нас. Нарисовали Святухина, по правде сказать, так смешно, что я сам хохотал. Святухин идет по Невскому, у него кислая, недовольная мина, а навстречу какой-то другой господин, который его останавливает и спрашивает: Г-н: Оттуда вы? Святухин: С выставки. Г-н: Разве она еще не закрыта? Святухин: Нет. Г-н: Ну а что ваше дело? Святухин: Да что! Дело плохо. Я не сержусь. Это так пошло, что и сердиться смешно» [Там же. С. 152]. Отметим, что Ахшарумов довольно точно воспроизводит манеру сатирического еженедельника.. Таким образом, нарратив романа, задействуя многочисленные ресурсы устных и письменных преданий, оказывается буквально «сгущен» постоянными рефлексивными высказываниями вокруг реального и смыслового капитала литературы и ее главных агентов: издателей, писателей и журналистов [28, 29].