Особенности прочтения отдельных бесермянских слов из письменных памятников XVIII-XIX вв
С. А. Максимов
Статья посвящена исследованию лексики письменных памятников, представленных Т. И. Тепляшиной в монографии «Язык бесермян». Привлечение подобного материала играет неоценимую роль при разработке нерешенных вопросов языкознания, а также происхождения носителей языка. Особую значимость письменные источники приобретают при исследовании бесермян, проблема этнической истории которых до сих пор остается дискуссионной. В результате рассмотрения трех письменных памятников было уточнено прочтение лексических единиц, для некоторых из них предложена иная трактовка их значений. В грамматике М. А. Мышкина (Могилина) большинство слов отличается достаточно точной записью, хотя в отдельных случаях семантика их переводов вызывает сомнение. Лексические единицы данной грамматики, аттестованные Т. И. Тепляшиной как бесермянские, были подвергнуты анализу на основе привлечения данных разных диалектов. Мы пришли к выводу, что они действительно могут (могли) принадлежать к словарному составу языка бесермян. Данные словарей П. М. Сорокина и Н. П. Штейнфельда имеют недостатки, поэтому в отдельных случаях требовалось приложить немало усилий для их точного прочтения. Несмотря на несовершенство записей в рассматриваемых документах, они представляют большую ценность для исследования лексики и фонетики языка бесермян. Такие татаризмы как: бвяк `эта сторона', калап `моток пряжи', терези `прорубленное окошко', яктвлвк `оконница', в других удмуртских диалектах не зафиксированы и говорят об особом типе взаимодействия бесермянского наречия с тюркскими языками в прошлом. Исследуемые лексические единицы будут размещены в составляемом нами словаре бесермянского наречия.
Ключевые слова: удмуртский язык, бесермянское наречие, Т. И. Тепляшина, памятники письменности, грамматика М. А. Мышкина, словарь П. М. Сорокина, словарь Н. П. Штейнфельда, прочтение слов, особенности фонетики, лексические особенности, искажение семантики, татаризмы, тамга «полумесяц».
S. A. Maksimov
FEATURES IN READING OF SOME BESERMYAN WORDS FROM WRITTEN SOURCES OF THE 18th - 19 TH CENTURIES
This work is devoted to the study of the vocabulary of written monuments presented in the monograph “Language of Besermyans” by T. I. Teplyashina. The use of such material plays an invaluable role in the development of unresolved issues of linguistics, as well as the origin of native speakers. Written sources are especially significant in the study of Besermyans, whose ethnic history is still a controversial issue. As a result of the analysis of three written monuments, the reading of lexical units was clarified, a different meaning was proposed for some of them. Most of the words in the grammar of M. A. Myshkin (Mogilin) are written down quite accurately, although in some cases their semantics (translations) are questionable. The lexical units of this grammar, defined by T. I. Teplyashina as Besermyan, were analyzed based on the use of data from different dialects. As a result, we came to the conclusion that they really can (could) belong to the vocabulary of the Besermyan language. The entries in the dictionaries of P. M. Sorokin and N. P. Steinfeld are not perfect, so in some cases it took a lot of effort to read them accurately. Despite the imperfection of the records in the documents under consideration, they are of great value for the study of the vocabulary and phonetics of the Besermyan language. Such Tatar loan words as b§jak `this side', kalap `skein of yarn', t'erezi `cut window', jaktSBk `window frame' are not recorded in other Udmurt dialects, and this speaks of a special type of interaction between the Besermyan dialect and the Turkic languages in the past. The studied lexical units will be placed in the dictionary of the Besermyan dialect we are compiling. язык бесермян тепляшина удмуртский
Keywords: Udmurt language, Besermyan dialect, T. I. Teplyashina, written sources, M. A. Myshkin's grammar, P. M. Sorokin's dictionary, N. P. Steinfeld's dictionary, reading of words, features of phonetics, lexical features, distortion of semantics, Tatar loan words, patrimonial sign “crescent”.
В истории удмуртского языкознания изучение памятников письменности нельзя отнести к приоритетным направлениям, однако Т. И. Тепляшина - один из выдающихся удмуртских лингвистов, отводила ему важную роль. Помимо отдельных статей, ею была опубликована книга «Памятники удмуртской письменности XVIII», включающая более 10 письменных документов разного объема и характера [Тепляшина 1965]. Этот труд, с одной стороны, сделал ранние языковые материалы доступными для использования в последующих исследованиях, а с другой, - заложил основу для дальнейшего изучения памятников письменности. В последние десятилетия наблюдается интенсификация исследовательской деятельности в данном направлении. Об этом, в частности, говорит изданная монография Л. М. Ившина «Становление и развитие графики и орфографии в XVIII - первой половине XIX века» [Ившин 2010], а также его статьи и работы других авторов, опубликованные в различных изданиях [Ившин 2016, 2018, 2020; Безенова 2020а, 2020б; Безенова, Иткин, Переверзева 2019; Безе- нова, Кондратьева 2019; и др.].
Памятники письменности играют неоценимую роль при разработке нерешенных вопросов разных отраслей языкознания: лексикографии, исторической лексикологии и этимологии, исторической фонетики и истории развития литературного языка, в каких-то случаях - истории самого народа - носителя языка. Важное значение для выполнения названных задач имеет не только поиск и введение в научный оборот новых материалов письменности, но и правильное прочтение записей слов, а также правильная интерпретация семантики приведенных переводов. Так, в Удмуртско-русском словаре 1983 г. можно найти такие слова как годара - диал. `гром' [УРС 1983, 113], готыр -диал. `жена' [С. 113], саракум - уст. `коми-зырянин' [С. 383]. Первое из приведенных слов - это не что иное, как бе- сермянский вариант названия грома гвдврв (гъ°дъръ), и в нормативных словарях удмуртского языка оно должно иметь форму гыдыры. Слово саракум заимствовано из словаря Ф. Видеманна (ср. sara- kum [Wied., 524]), в который оно, по-видимому, по ошибке попало из мансийского словника, ср. манс. kum `мужчина, человек'. Первоначальный источник лексемы готыр нам не известен. Вполне воз- можно, что оно зафиксировано как припевное слово северноудмуртских песен и по созвучию с к. готыр переведено как `жена'. Между тем припевное слово гъдър ~ гыдыр и его сокращенные варианты - гъд-гъд ~ год-год ~ гот-гот (< гъ°д-) образованы от звукообразного слова гъдър-гъдър: гъдър- гъдър вэрас'кънъ `(разг.) разговаривать по душам, вести непринужденно беседу, ворковать'.
Подобные недостаки можно найти и в других словарях, в частности, в Словаре биологических терминов удмуртского языка [Соколов, Туганаев 1994]. Например, в нем к названию рыбы голавль приведено 16 удмуртских соответствий [С. 73], при этом в отношении некоторых из них у нас существует сомнения по поводу их реального бытования в народных говорах. Так, вероятно, слово акты, - вариант названия ыкты, в котором широкий заднерядный звук ъ первого слога передан через а. Название шумйыр (букв. `сажа + голова, колос'), приведенное в этом же ряду, является болезнью злаков (бот. головня) и не относится к названию голавля (ср. рег. головня).
В свете вышесказанного актуальность выбранной темы исследования не должна вызывать сомнения. Цель исследования - уточнить правильность прочтения бесермянских слов, извлеченных Т. И. Тепляшиной из письменных памятников и анализируемых ею в монографии «Язык бесермян».
Лексика рукописной грамматики М. А. Мышкина (М. Могилина)
В своей монографии Т. И. Тепляшина приводит словарный материал, извлеченный из рукописной Грамматики удмуртского языка Михаила Могилина (далее - Грамматика), изданной позднее, в 1998 г. под наименованием «Опыт краткой удмуртской грамматики» [Могилин 1998]. На основании тщательного изучения и анализа архивных материалов исследователь истории удмуртов В. С. Чураков [2016] убедительно доказал, что авторство Грамматики принадлежит М. А. Мышкину, а фамилия Мо- гилин начала фигурировать в научных трудах из-за ошибочного прочтения фамилии автора рукописи. Рукопись была подготовлена в интервале между 1768-1780 гг. [Чураков 2016, 184, 189, 194].
В числе 17 лексических единиц в монографии представлены, в частности, следующие: куйки `печаль, скука', къерик `судьба', янтылык `окончина', улов `подвода', быяк `стадо' и др. (см. ниже). Автор монографии утверждает, что перечисленные слова известны бесермянам. В период написания Грамматики священником с. Укан М. Мышкиным (XIX в.) в Укане проживали не только удмурты и русские, но и бесермяне, благодаря чему в Грамматику проник и бесермянский языковой материал [Тепляшина 1970, 49].
Для более точного определения лексики, представленной Т. И. Тепляшиной как бесермянская, нами проводится анализ с привлечением данных из других диалектов и по возможности - с выявлением происхождения слова. Порядок подачи следующий: лексическая единица дана полужирным курсивом, рядом с ней в круглых скобках - наше прочтение слова в финно-угорской транскрипции, после чего стоит перевод. Далее следует материал из монографии «Язык бесермян» с указанием страницы в квадратных скобках. После вертикальной линии приводятся лексикографические и этимологические данные, затем - наш комментарий. Весь материал разбит на четыре группы, в зависимости от степени представленности в разных диалектных ареалах.
1). Слова, встречающиеся или ранее встречавшиеся в других удмуртских диалектах, в частности в среднечепецком.
Куй (kui) `лопата' (железная); куй (бес. Ук. - Т. Т.) `лопата'(Мышк.1780) [49]; kuj `железная лопата' [116] | В конце XIX в. слово зафиксировано в большинстве основных удмуртских диалектов, в том числе в глазовском: kort-kui `железная лопата' [Wichm., 129]. Следовательно, запись исследуемой лексемы в конце XVIII в. могла быть осуществлена как от бесермян, так и от местных удмуртов.
Куйки (kuiki) `печаль'; горе; куйки (бес.Ук. - Т. Т.) `печаль, скука' (Мышк.1780) [49] | сч. куйки `горе, страдание' [Карп. 276]; куйки ~ куйкы диал. `горе; печаль, скука, тоска' [УРС 2008, 347]. Источником слова куйкы `горе, печаль, скорбь' исследователи считают булгарский или чувашский язык: < булг., чув. хуйха ~ хойха [Тараканов 1993, 87]; удм. куйкы < чув. [Федотов 1996 II, 353]. Учитывая распространение слова только в северо-западных диалектах удмуртского языка и бесермянском наречии, источником его следует считать не булгарский, а чувашский язык. В данном случае - это язык чувашей, которые в исторических документах фиксируются на Чепце в XVI-XVII вв. [Максимов 2009, 108-109]. Слово могло быть записано как от бесермян, так и от местных удмуртов.
Куйкитем (kuikitem) `весёлый, беспечный'; куйкитем (бес. Ук.- Т. Т.) `невеселый' (`весёлый'. - С. М.), `беспечный' (Мышк. 1780) [49] | Каритивный суффикс должен иметь форму -тэм /-tem, поскольку в данной морфеме бесермянского наречия палатализация не происходит [Тепляшина 1970, 182].
Кузіо (kuzo) `купец' | kuz'o`хозяин' [66, 114]; kuz'ojos `хозяева' [159] | сч. куз'о `хозяин, владелец', сч. яр. `муж', `голова, начальник', `председатель колхоза' [Карп., 275]; лит. кузё `хозяин, владелец', `начальник, руководитель, старший' [УРС 2008, 244]. Общеудмуртское слово, проникшее из языка булгар: чув. худа ~ хода `хозяин, владелец, содержатель' [Тараканов 1993, 86]; удм. < тюрк., чув. худа ~ хода `хозяин, владелец; купец' [Федотов 1996 II, 371]. Значение `купец' в бесермянском наречии в целом выглядит как естественное расширение семы `хозяин': купец - человек, занимающийся торговлей, обычно он хозяин лавки (магазина). Тем не менее можно также допустить возникновение значения `купец' под влиянием языка чепецких чувашей.
Сепыс (sepias) `вещевой мешок, сума', `сумка'; сепыс (бес. Ук. - Т. Т.) сумка (Мышк.1780) [49]; sepos (s'epos. - С. М.) `вещевой мешок' [99] | лит. сепыс `кошелёк', `корзина, сума, чемодан, мешок (кожаный)' [УРС 2008, 593]. В конце XIX в. зафиксировано в большинстве удмуртских диалектов, в том числе в глазовском [Wichm., 231]. В настоящее время в северном наречии, по-видимому, вышло из употребления, но в грамматике М. Мышкина соответствующее слово могло представлять не только бесермянское наречие, но и современный ярский говор.
Сюмы (sums) `плеш, лысина' | сч. гл. с'умъйо `с белым пятном на лбу (о лошади, корове)'; лит. сюмъё: сюмъё вал `лошадь с белой звёздочкой на лбу' [УРС 2008, 628]. Слово сюмы, по-видимому, нигде не зафиксировано, кроме бесермянского наречия. Однако ныне распространено производное этого слова: сюмъё, среднечепецкий вариант которого функционирует без выпадения инлаутного гласного и ясно дает понять происхождение от основы сюмы. Данная основа в конце XVIII в. в среднечепецком диалекте вполне могла употребляться самостоятельно.
2). Слова, не встречающиеся в северном наречии, но встречающиеся /встречавшиеся в других удмуртских диалектах.
Кошкы (koska) `коробица'; кошкы (бес. Ук. - Т. Т.) `коробица' (Мышк.1780) [49] | малм., елаб. koski, уф. koskf, малм. `чуман', `короб из лубка'; уф. `чуман', `короб', елаб. `большой лоток для переноски зерна', елаб. `сани; тележка' [Wichm., 122-123]; лит. коскы `лубяной короб', `лоток (для муки)' [УРС 2008, 322]. Происхождение слова остается невыясненным, но в бесермянском наречии, по- видимому, является южноудмуртским наследием.
Сюмык (sumak) `чашка'; сюмык (бес. Ук. - Т. Т.) `чашка' (Мышк.1780) [49] | лит. `бокал, рюмка', уст. рел. `жертвенный деревянный сосуд', диал.: `чайная чашка, чашка с блюдцем' [УРС 2008, 628]. Представляет собой исконную финно-пермскую или прауральскую лексическую единицу [UEW, 456, 781]. Финский ученый Ю. Вихманн данное слово зафиксировал на территории распространения современных среднезападных говоров и южного наречия [Wichm., 239]. Когда вышло из употребления в северном наречии, предположить трудно.
Батаман (bataman) `хозяин'; батаман (бес. Ук. - Т. Т.) `хозяин' (Мышк.1780) [49]| < рус. ва- таман ~ ватеїман `хозяин, главный' [СРНГ IV, 69-70]. Исходя из характерного для языка бесермян звукоперехода в > б в анлауте [об этом см.: Тепляшина 1970, 117], указанный вариант следует квалифицировать как бесермянскую лексическую единицу.
Калап (kalap) `мот, моток (пряжи)'; калап (бес. Ук. - Т. Т.) `моток (пряжи)' (Мышк.1780) [49]; kalap `мот (пряжи)' [65] | бес. уст. калап `моток шерсти' [СлБес., 172] < тат. калап `моток ниток в ткачестве, моток пряжи' [Ахметьянов 2015 I, 392, 413]. В диалектах удмуртского языка, кроме бесер- мянского, по-видимому, не функционирует.
Кукли (kukl'i) `пирог'; кукли (бес. Ук. - Т. Т.) `пирог'(Мышк.1780), ср. чув.: кукли `пирог' [49]; тат. кукел `пирог' [49-50] | У чувашского слова кукаль ~ кокаль `пирог' исследователи находят следующие параллели: мар. когыльо ~ кагыль, удм. кукли; также имеются соответствия в прибалтийско- финских языках [Федотов 1996 I, 303]. В отношении бесермянского слова кукли следует сказать, что оно заимствовано из языка чепецких чувашей. В татарский язык название этого кулинарного изделия могло попасть как из бесермянского, так и непосредственно из чувашского.