Тяжесть плена, выражавшаяся в физических перегрузках и напряженном ожидании грядущего обмена, со всей очевидностью нашла эмоциональное отражение в строчках автора из Ялуторовска: «Содержание нашей здешней жизни можно выразить следующими словами: питаемся для того, чтобы спать, и спим для того, чтобы питаться. Наступает апатия и нервное состояние вследствие безработицы», - сообщается в письме [2: 10].
Физические издевательства, низкая материальная обеспеченность, отсутствие стабильной работы и постоянного заработка - все это, возможно, подстегивало пленных к побегам из-под стражи. Так, например, в фондах управления Тобольской уездно-городской советской рабоче-крестьянской милиции сохранилось определенное количество документов - т. н. списки бежавших военнопленных, где указывались их персональные данные и приметы. Начальник разведывательного отделения Омского военного округа весной и летном 1917 г. рассылал распоряжения по поимке бежавших из плена.
В одном из подобных распоряжений, датированных апрелем 1917 г., встречаются сведения о Владимире Вуйчеке, австрийском подданном, русине по национальности, который служил младшим унтер-офицером 4-го артиллерийского полка [3: 60 об.]. В характеристике указывалось, что он католик по вероисповеданию, а также описывались его приметы («среднего роста, говорит по- русски») и одежда («пиджак и фуражка черного цвета, фуфайка и штаны защитные, австрийские штиблеты»). Всего в этом списке зафиксировано 37 чел., из которых в графе «национальность» указано 12 австрийцев, 11 чехов, 3 венгра, 3 поляка, 2 румына. Помимо этого, два человека записаны как «австрийцы, уроженцы Буковины», один как немец, один как цыган, указанный выше - русин, и один человек указан без национальности [3: 60-60 об.].
Некоторые исследователи, занимающиеся историей военнопленных, отмечают ряд характерных закономерностей в деле учета и систематизации пленных по их национальному признаку. Этническая принадлежность и имена самих военнопленных обычно записывались с их собственных слов, и часто венгерские словаки или румыны называли себя или венграми, или русинами, а поляки и словенцы могли назвать себя австрийцами [9: 222; 14: 148]. Следует обратить внимание, что, когда речь идет об австровенгерских пленных, представители лагерей, ответственные за учет, могли указать подданство вместо национальности. Таким образом, запись «австриец» в личной карточке пленного могла указывать на его гражданство, а по национальности он мог быть представителем одного из этносов, населявших эту империю, будь то австрийский немец, венгр, чех, еврей, румын, цыган, русин и т. д. Вполне вероятно, что в некоторых архивных списках русины могли быть записаны как украинцы, однако такое возможно было в документах, относящихся к периоду после Февральской революции, когда малороссов официально стали называть украинцами. Принадлежность русинов к украинскому народу в качестве субэтноса и их этническая идентичность являются предметом широких научных дискуссий. Существуют мнения об украинской идентичности, «польском проекте» и «русофильском» направлении в вопросе этнической принадлежности русинов [11: 87; 12: 128; 13: 115-117; 21: 198]. Следует отметить, что зачастую персональные данные иностранцев (имена, фамилии, место рождения) при постановке на учет могли быть либо записаны человеком, не владевшим языком военнопленного, либо переписаны с австрийских документов, где зачастую славянские имена и фамилии указаны были в искаженном виде [22: 106].
В сохранившемся списке беглецов, который датирован 21 апреля 1917 г., указано 97 чел., в основной массе зафиксированных как австрийцы - 32, еще у 26 чел. отсутствует запись о национальной принадлежности. Далее следуют венгры - 12 чел., русины - 8, чехи - 7, поляки - 3, словаки - 2, немцы - 2, по одному представителю турков, сербов и цыган. Еще два человека записаны как австрийцы, но с пометкой, что первый, некто по имени Алекса, - уроженец Восточной Галиции, а второй, Иван Лупа, - уроженец Буковины. Данный факт подтверждает мысль о том, что под «австрийцами» имеется в виду подданство, а регион, где они родились, косвенно может указывать на то, что Алекса и Лупа были русинами по национальности. В числе русинов значатся рядовые 10-го и 24-го пехотных полков Федор Жмурко и Клемент Альбота. Также отмечены Захарий Минделевский, Михаил Лобецкий, Василий Сенчак, Дрогоник Домитро, Юра Куцина, Иоган Сивец [3: 98-100].
Еще в одном подобном списке от 28 апреля 1917 г. среди 93 беглецов фигурируют 41 австриец, 4 немца, 9 русинов, 8 венгров, 6 чехов, 5 поляков, 8 румынов, 2 словака, по одному хорвату, еврею и сербу и еще 7 чел., национальность которых не указана. Среди русинов значатся 22-летний Антон Кодлец, некий Федор 33 лет и Петр 42 лет, фамилии которых из-за плохой сохраности архивного документа не поддаются прочтению. Более полные сведения имеются о Метро Дольни (вероятнее всего, Дмитро Дольний). В частности, известно, что ему было 36 лет и он проходил службу в 35-м ландверном полку, русин по национальности, приверженец греко-католической церкви, на момент побега был одет в шапку и пиджак черного цвета, брюки желтого цвета, обут в австрийские штиблеты. В качестве примет указано, что имеет сухощовое телосложение, среднего роста и говорит по-русски. Также среди русинов значились Михаил Скобель, Ян Кова, Василий Магдалин, Николай Дорош и Винцман Буковский [3: 66-67 об.].
В списке от 6 июля 1917 г. бежавших 108 чел. указаны 41 австриец, 10 венгров, 17 чехов, 8 русинов, 4 немца, 4 словака, 4 поляка, 3 турка, 2 румына, 1 серб, 1 еврей, 1 хорват, у 12 чел. национальность не указана. В частности, из числа русинов зафиксированы младший унтер-офицер 89-го пехотного австрийского полка Петро Стрыданюк, рядовой 41-го пехотного полка Иван Загорюк, рядовой 18-го ландверского полка Дорофей Слеветюк, а также Стефан Самнин, Иван Гушнак, Василий Жидак, Василий Малиновский и Иосиф Ваадурш [3: 101-103].
В списке австрийских военнопленных, составленном в более поздний период, указано, что на территории Тобольской губернии в 1920 г. оставались представители русинов: уроженец Пшеворска Антон Шляхта [4: 155 об.], уроженец Дрогобича Илья Федоров [4: 158 об.], уроженец Самбора Михаил Малецкий [4: 158 об.], уроженец Станиславова (ныне г. Ивано-Франковск) Владимир Вишинский [4: 159 об.] и Иосиф Токач из Унгвара (ныне г. Ужгород) [4: 160 об.].
Объективно установить количественный состав по подобным спискам весьма затруднительная задача, т. к. у многих пленных, как уже было сказано выше, не имелось сведений о национальности, вероятнее всего, иногда вместо национальности составители этих списков чаще указывали подданство. Однако следует отметить частые случаи побега из плена не только среди представителей титульных наций Австро-Венгерской монархии, но и среди представителей славянских народов, населявших территорию этого государства и являвшихся ее подданными. Мотивом для побега могло быть как тяжелое финансовое положение, так и физическое и психологическое истощение во время нахождения в плену. В письме находившегося в плену в Петропавловске военнопленного офицера Теодора, адресованном Юлии Гладких в Моравию, прослеживаются нравственное и моральное опустошение, апатия и подавленное настроение многих военнопленных: «В часы внутреннего разлада и сомнений грустные мысли встают передо мною вереницей. Уж третий год томимся мы здесь взаперти. Страдаем нравственно и физически. Зачем шальная пуля не убила меня? Или почему тот самый казак, когда я голодный и бессильный отстал от своего отряда, сразу не отделался от меня? Ведь так легко ему было это сделать, вместо того чтобы самому идти пешком в течение нескольких дней и ухаживать за мной, как за родным» [2: 10-11]. В этом письме, равно как и в ряде других, отражаются негативные умонастроения пленных.
Вероятно, большинство военнопленных испытывали подобные чувства под влиянием длительного стресса. Поэтому для скорейшего освобождения из плена представители из их среды пытались оказывать давление на властные структуры путем проведения переговоров. В подтверждение данной мысли приведем отрывок из письма офицера Оскара Немеца из Томска к министру иностранных дел Австро-Венгрии графу Оттокару Чернину, в котором автор ходатайствовал об издании распоряжения о необходимости обмена или отправки в нейтральные страны пребывавших в двухгодичном плену военнопленных - глав семейств: «Мы бродим, как живые трупы. Если Ваше превосходительство не считает это справедливым, то пошлите кого-нибудь на два года в плен, и пусть он сделает Вам доклад» [2: 11].
Французское правительство инициировало подобное распоряжение об обмене пленными. В исследованных письмах военнопленных содержится информация об условиях этого обмена. В одном из обнаруженных писем изложены предполагаемые пункты обмена:
- все солдаты старше 48 лет;
- солдаты старше 40 лет, имеющие трех и более детей;
- те, кто находятся в плену дольше 18 месяцев.
«Офицеры должны быть переведены в какое-либо нейтральное государство. Мы надеемся, что из этого все-таки что-либо получится», - делился своими мыслями автор письма, отправленного из Акмолинска в Венгрию [2: 11].
Таким образом, письма военнопленных отражают их пессимизм, моральное опустошение, разочарование в окружающем мире и страстное желание скорейшего завершения войны. Подобные настроения прослеживаются в письме гражданина О. Гаазе в Германию к Анне Кертинг: «Здесь все хуже и хуже, пора для них закончить войну. Много свободы - много лени. Граждане целыми днями сидят на улице и заплевывают шелухой от подсолнечных семян прохожих (особый спорт), все тротуары покрыты толстым слоем - ходишь как по ковру» [2: 11-12].
Очень редко все же встречаются письма, в которых авторы заявляли о своем намерении остаться в России. Интересный пример привели цензоры о реакции австрийских солдат на известные постановления Совета молодых женщин в Вене, которые отказались выходить замуж за своих сограждан, попавших в плен. Эмоции австрийских военнопленных характеризовались следующим образом: «Мы буквально хохотали до упада. Пока мы в России - недостатка в женщинах не чувствуем» [2: 4]. Еще более явное желание высказал находившийся в плену в селении Боровом Кокчетавского уезда Вацлав Винш в своем письме к Аничке Веселой в Чехию, где он констатировал благожелательные настроения военнопленных: «...хотели бы остаться здесь навсегда. Часто мне приходит на ум, чтобы и ты приехала сюда» [2: 9].
Таким образом, проблема пребывания австро-венгерских и германских военнопленных в России сохраняет свою актуальность. Письма военнопленных содержат научные данные, необходимые для понимания их духовно-нравственного состояния и внутренних убеждений, политических умонастроений, идеологических установок в условиях плена. Обращение к письменным материалам в определенной мере позволяет смоделировать повседневную жизнь, быт и деятельность военнопленных, прочувствовать их переживания и мысли в реалиях сложившейся ситуации. Архивные письма, отчеты и рапорты представителей цензурной комиссии способствуют пониманию условий жизни солдат и офицеров в плену, информируют о таких аспектах, как состояние здоровья, бодрость или упадок духа, обеспечение питанием, продовольствием, одеждой и товарами первой необходимости.
Помимо этого, отмечаются осведомленность пленников о политической и экономической ситуации в Европе, их надежды на скорейшее освобождение и возвращение на родину. Особняком стоят аспекты, освещающие взаимоотношения с лагерной администрацией и между самими военнопленными, подтверждаются бытовые и межнациональные конфликты, имевшие место в среде данной категории лиц.
Научный интерес также вызывают вопросы, связанные с культурной составляющей пребывания в плену, организацией досуга и спортивных мероприятий.
Рассмотренная нами корреспонденция, наряду с воспоминаниями и мемуарами, является составной частью комплекса исторических источников, называемых источниками личного происхождения.
Последовательное изучение этого вида источников в перспективе должно благотворно сказаться на понимании истории повседневности изучаемого хронологического периода.
ЛИТЕРАТУРА
1. Васильева С.Н. Военнопленные Германии, Австро-Венгрии и России в годы Первой мировой войны. М.: Ред.-изд. центр МГОПУ, 1999. 133 с.
2. Государственное бюджетное учреждение Тюменской области «Государ-ственный архив в Тобольске» (далее ГБУТО ГА в Тобольске). Ф. И-722. Оп. 1. Д. 130. Рапорты председателя Военно-цензурной комиссии Омского военного округа о военной цензуре, об условиях содержания военнопленных. 1917 г.
3. ГБУТО ГА в Тобольске. Ф. Р-272. Оп. 3. Д. 2. Циркуляры начальника разведывательного отделения при Штабе Омского военного округа о розыске бежавших из-под надзора военнопленных. 1917 г.
4. ГБУТО ГА в Тобольске. Ф. Р-272. Оп. 3. Д. 30. Списки беженцев, военнопленных и военнообязанных. 1920 г.
5. Драгомирецкий В.С. Чехословаки в России. 1914-1920. Париж; Прага, 1928. 219 с.
6. Еремин И.А. Военнопленные Первой мировой войны в Западной Сибири // Известия Томского политехнического университета. 2007. Т. 310, № 1. С. 259-263.
7. Каржанский Н.С. Чехословаки в России: По неизданным официальным документам. М.: 1918. 95 с.
8. КлеванскийА.Х. Чехословацкие интернационалисты и проданный кор-пус: Чехословацкие политические организации и воинские формирования в России. 1914-1921 гг. М.: Наука, 1965. 397 с.
9. Колесников Б.В. Положение военнопленных русинов и других славян в 1916-1917 гг. (по материалам Камышинского казенного питомника) // Русин. 2018. № 51. С. 291-232. DOI: 10.17223/18572685/51/14
10. Лобко Н.В. Военнопленные русины в Лебединском уезде Харьковской губернии в годы Первой мировой войны // Русин. 2019. № 55. С. 149-168. DOI: 10.17223/18572685/55/10
11. Нам И.В., Наумова Н.И., Зиновьева В.И. Карпаторусский совет и формирование воинских подразделений карпаторусов в Сибири в годы гражданской войны (1918-1919 гг.) // Русин. 2017 № 49. С. 85-100. DOI: 10.17223/18572685/49/6
12. Нам И.В., Наумова Н.И. Историческая память и национально-поли-тическая идентификация русинов. 1914-1920 гг. // Русин. 2015. № 42. С. 126-142. DOI: 10.17223/18572685/42/10
13. Наумова Н.И. Проблема единства славян и общественность Сибири в годы гражданской войны. 1918-1919 гг. // Русин. 2019. Т. 58. С. 113-126. DOI: 10.17223/18572685/58/8