Поэтика цикла новогодних стихов М.В. Исаковского (сравнительно-типологический аспект)
А.В. Петров
А.В. Петров Магнитогорский государственный технический университет им. Г. И. Носова
Аннотация. Шесть новогодних (эонических) стихотворений М. В. Исаковского, написанных в период с 1942 по 1972 г., рассмотрены в статье как неавторский цикл со своим «сюжетом». В нем нашли отражение такие философские концепты, как смерть, вина, страдание, случайность и др., обнаружившие себя в сакральный момент времени -- под Новый год. В трех «фронтовых» тостах отразилось чувство вины Исаковского перед самим собой и народом, стремление Словом «заклясть» враждебные силы и тем приблизить победу.
Шуточный послевоенный тост 1948 г. манифестировал возвращение жизни в СССР в мирную колею, знаком чего стали государственные и семейные праздники, застолья.
В официальном «газетном» тосте «за 1958 год» выражена идея «нового счастья», акцентирующая мотив мирных трудовых подвигов советского народа; стихи «на 1973 год» могут быть названы исповедальными.
Новогодние стихи Исаковского анализируются в контексте двух традиций -- русской эонической поэзии и ритуальных тостов. В ходе исследования удалось проследить связь со стихотворениями В. А. Жуковского, П. А. Вяземского, М. И. Цветаевой, А. Т. Твардовского.
Новогодний стихотворный тост, с одной стороны, стал в годы войны одним из многих жанров, способствовавших единению русского народа перед лицом смертельной опасности, с другой -- сохранил в себе ряд архаичных топосов (переживание новогоднего пограничья как сакрального времени, ритуальные магические формулы, заклинающие Смерть, Время и Судьбу, библейский архетип богоизбранного народа и др.).
Ключевые слова: М. В. Исаковский, новогодняя поэзия, эоническая поэзия, Великая Отечественная война, церемониальный тост, компаративистика, библеизмы
Aleksey V. Petrov. Nosov Magnitogorsk State Technical University. Poetics of the New Year Verse Cycle by M. V. Isakovsky (Comparative and Typological Aspects)
Abstract. Six New Year (eonic) poems by M. V. Isakovsky, written between 1942 and 1972, are examined in the article as a non-author's cycle with its own `plot'. It captured such philosophical phenomena as death, guilt, suffering, chance, etc., which revealed themselves in a sacred moment of time -- the New Year. The three “battlefield” toasts reflected Isakovsky's sense of guilt before himself and the people; the desire to cast a spell on hostile forces and thus bring victory closer. The humorous post-war toast of 1948 demonstrated the return of life in the USSR to a peaceful track, which was signified by the restoration of state and family holidays, dinner parties. The official `newspaper' toast “for 1958” expresses the idea of “new happiness” that emphasizes the motive of peaceful labor exploits of the Soviet people, while the poems “for 1973” can be classified as confessional. Isakovsky's New Year poems are also analyzed in the context of two traditions -- Russian aeonic poetry and ritual toasts. Connections with poems by V. A. Zhukovsky, P. A. Vyazemsky, M. I. Tsvetaeva, A. T. Tvardovsky are traced. New Year poetic toast, on the one hand, became one of the many genres that contributed to the unity of the Russian people in the face of mortal danger during the war; on the other hand, it preserved a number of archaic topoi (the experience of the New Year's transition as a sacred time; ritual magic formulas that invoke Death, Time and Fate; the biblical archetype of the chosen people, etc.).
Keywords: M. V. Isakovsky, New Year poetry, aeonic poetry, the Great Patriotic War, ceremonial toast, comparative studies, biblical expression
Главная драгоценность литературного наследия Михаила Васильевича Исаковского (1900-1973) -- его песни. Они хорошо изучены и давно стали частью нашей культуры, по-прежнему звучат на российском радио и телевидении. При этом непесенная лирика Исаковского незаметно отошла на второй план: так, ее исследование в формате научной диссертации фактически прекратилось к 1970-м гг.
Изучая маргинальные жанры в русской поэзии (см.: [Петров, 2009]), мы остановили свое внимание на новогодних, или эонических, стихах поэта. Всего их шесть. В его творчестве они появляются внезапно: в декабре 1942 г. («1943-й год»), затем Исаковский встречал стихами следующие два военных новолетия -- 1944-й («Новогодний тост») и 1945 г. («В новогоднюю ночь»). Его послевоенные новогодние стихи являются еще более «случайными», демонстрируя саму природу эонической поэзии. Представляют они два модуса этой окказиональной поэтической продукции: шуточный («Застольная бесконечная. На все случаи жизни», написанная на 1949 г.), и философический («Тост» на 1958 г. и «Никто мне в детстве не дарил игрушек. У новогодней елки» -- стихотворение, созданное перед последним в жизни поэта новогодним праздником, в декабре 1972 г.).
Этими стихами отмечены наиболее значимые для Исаковского, в каком-то смысле избранные «годы-события» в его судьбе на протяжении 30 лет: Великая Отечественная война, послевоенные будни, хрущевская «оттепель», приближающаяся смерть.
Советские поэты писали стихи о празднике Нового года крайне редко: например, у ближайшего друга Исаковского -- А. Т. Твардовского -- их три (1935, 1941 и 1959 г.), а у главных «недругов» -- С. И. Кирсанова и Н. А. Заболоцкого -- ни одного. Схожая картина наблюдается во всей советской поэзии 1920-1980-х гг., что легко проверить методом сплошного просмотра собраний сочинений. На этом фоне шесть новогодних стихотворений -- не так уж и мало. К лучшим поэтическим произведениям Исаковского они не относятся, в его сборники обычно не включаются, тем не менее некоторого внимания заслуживают хотя бы потому, что являются частью давней и устойчивой литературной традиции (см. об этом: [Петров, 2009, 2015]), которую можно считать одним из «лиро-философских метатекстов» (см.: [Радионова]) русской литературы.
Новогодние стихи Исаковского 1942-1944 гг. отражают все идеологемы советской поэзии периода Великой Отечественной войны и могут быть отнесены к ее «публицистической», или «газетной», стилевой тенденции. В этом смысле ничего принципиально нового они не несут: всё те же инвективы, призывы, мотивы ненависти и мести, выражение коллективной точки зрения и пр. (см.: [Добренко], [Кукулин], [Поэзия Великой Отечественной войны...], [Соцреалистический канон]). Стихотворение 1948 г. занимает свое, пусть небольшое, место в ряду русских шуточных эонических стихов XVIII-XX вв. Стандартным и даже внешне «плакатным» является стихотворение 1957 г., при этом оно может быть истолковано в феноменологическом ключе -- как выражение скрытых от наблюдателей дум и надежд Исаковского. Наиболее личностно звучащим, исповедальным по сути, оказалось стихотворение 1972 г., которое, по-видимому, не предназначалось для печати.
Именно в «новогодней» составляющей этого неавторского цикла и обнаруживается не освещенная пока еще в науке сторона поэтического наследия Исаковского. По нашему мнению, календарные «стихи на случай» (каковыми по своей жанровой природе являются новогодние стихотворения) нередко маркируют, у Исаковского в частности, одну из экзистенциальных, так называемых «пограничных», ситуаций. Немецкий философ К. Ясперс насчитывал их не менее пяти и определял так: «.я должен умереть, должен страдать, должен бороться, я завишу от случайности, я с неизбежностью обнаруживаю собственную вину» [Ясперс: 21]. В стихах Исаковского представлены все пять «ситуаций», что само по себе необычно как для новогодней лирики в целом, так и для творчества поэта, известного прежде всего своими лирическими любовными песнями, а отнюдь не философичностью. Объяснить это можно, с одной стороны, топикой и философской проблематикой эонической поэзии, которые были унаследованы Исаковским, полагаем, по большей части бессознательно; с другой -- сформировавшимися у него принципами писательского и личного поведения, обусловленными, в свою очередь, его индивидуальным «я» и необходимостью встраиваться в меняющиеся реалии советской жизни и литературы. новогодний стихотворный исаковский литературный
В центре дальнейшего анализа будет контекст, заданный сюжетообразующей -- «событийной», по терминологии современного исследователя лирических метатекстов [Радионова: 30], -- ситуацией пяти из шести рассматриваемых стихотворений. Из поэтов -- предшественников Исаковского такой же повышенный интерес к ней проявил только В. П. Буренин в 1870-1880-е гг. Эта странная общность, на которой мы останавливаться здесь не будем, определяется, на наш взгляд, публицистическим, газетно-журнальным характером данного лирического сюжета, использованного двумя столь разными русскими писателями.
Итак, этим сюжетом, определившим архитектонику пяти новогодних стихотворений Исаковского, стал поздравительный тост. Стихотворение «на 1944 год» так и называется -- «Новогодний тост»; «на 1945-й» в газетном варианте имело название «Фронтовой тост»; стихи «на 1949 год» -- «Застольная бесконечная»; «на 1958 год» -- «Тост». В 1938 г. Исаковский написал шуточную «Писательскую застольную» (на мотив белорусской песни «Бывайте здоровы»), а в последний предвоенный год -- оптимистичную гражданственную «Застольную песню». В своей жанровой основе застольными песнями являются и его новогодние стихи 1940-х гг. Однако песенная природа прямо декларирована только в последнем из «военноновогодних» стихотворений -- «В Новогоднюю ночь» (30 декабря 1944 г.):
«Так давайте ж споем
Про нее за столом И давайте нальем За нее» (родину. -- А. П.).
Бодрый двустопный анапест, нечастый у Исаковского размер, явно взят из «застольной» 1940 г., но с существенными поправками в рифмовке и в строфике. Последние придали ему более драматичное звучание. В двух предшествующих новогодних стихах песенное начало выражено по-иному. Поясним нашу мысль.
Как отмечалось выше, до Великой Отечественной войны Исаковский новогодних стихов не писал, как и Твардовский, например. Но обращает на себя внимание то, что стихотворение Твардовского «Новогоднее слово» было напечатано 1 января 1942 г. в газете «Красная Армия» и больше во время войны, да и позднее (за единственным исключением), поэт к этому жанру не возвращался. Опубликовав новогодние стихи ровно через год, Исаковский, по сути, подхватил начинание своего когда-то протеже, а теперь младшего, но более маститого друга, буквально реализовав, а где-то просто повторив зафиксированную тем идейно выдержанную «новогоднюю программу». Что это за программа? Сошлюсь на свою статью об эонических стихах Твардовского [Шердюкова, Петров], дополнив ее рядом новых наблюдений.
В «Новогоднем слове» изменению подвергся идейно-художественный «код»: изначальный религиозный заменен гражданско-патриотическим. Слово в истории русской литературы -- это, как известно, жанр духовного, а с XVIII в. и светского красноречия. Проповедник или облеченный властью и авторитетом общественный деятель адресует свою новогоднюю поздравительную речь максимально широкому кругу «посвященных». В стихах Твардовского это, с одной стороны, «друг, товарищ, брат» -- солдаты и офицеры Красной Армии, с другой -- «друзья, родные иль дети» -- гражданские лица. В сакральный временной промежуток -- в новогоднюю ночь -- и будет произнесена, после окончательной победы над врагом, речь о таинстве любви к Родине, о героических буднях войны, о ненависти к врагу. Здесь хорошо просматривается один из трех важнейших «экзистенциальных архетипов» поэзии о Великой Отечественной войне, названный В. Ю. Даренским «вхождением в сакральную общность людей Родины» [Даренский: 100].
Намечен в «слове» Твардовского и мотив новогоднего тоста:
«И -- ради праздника -- в избе С хорошим дедом выпить».
Этот стихотворный размер -- чередующийся четырехи трехстопный ямб -- Исаковский оставляет в двух своих стихах -- на 1943-й и 1944 год. Кроме того, сохранив пафос предшественника, Исаковский, в свою очередь, меняет жанровый код своего новогоднего «послания», адресованного читателям всего Советского Союза.
Около лета 1942 г. он создает стихотворение «В прифронтовом лесу», положенное на музыку И. Блантером, быстро завоевавшее популярность в качестве песни в тылу и на фронте (см. об этом: [Железный: 101-104]). Оно написано теми же самыми чередующимися строками четырехи трехстопного ямба, только уже со сплошными мужскими окончаниями и с делением на четверостишия. Эти «коррективы» подчеркнули песенно-стансовую природу стихотворения и удачно легли на ритм вальса. Точно такие же стиховые маркеры использованы и в «1943-м годе»; при этом строфический объем двух стихотворений Исаковского практически совпадает: одиннадцать и двенадцать строф соответственно. В новогодние стихи, следовательно, оказалась «вписана» популярная, узнаваемая мелодия вальса и сопровождающие, усиливающие ее суггестивность и лиризм. «Газетные» стихи зазвучали очень интимно и певуче:
«В землянках, в сумраке ночном, На память нам придет -- Как мы в дому своем родном Встречали Новый год;
Как собирались заодно
У мирного стола, Как много было нам дано И света и тепла. <...>» (250).
Форма поздравительного тоста, в сравнении с «Новогодним словом», придала им еще большую интимность и проникновенность. Однако эта структура несла в себе и другие, гораздо более архаические смыслы и имела небезынтересную предысторию в русской поэзии. Остановлюсь на них подробнее, проводя типологические параллели со стихами Исаковского.
Как и многие стихотворные жанры, приуроченные к праздникам, в том числе календарным, тост генетически связан с обрядом и ритуалом, откуда, в частности, идет его заклинательный характер. Судя по всему, обрядово-магическое целеполагание питья алкогольных напитков сформировалось в глубокой древности. Большая часть соответствующих обрядов имела характер посвящения, или инициации, и сопровождала различные акты социальной коммуникации: «Основное обрядовое значение П<итья> заключается в его коллективном характере: П<итье> укрепляет социальные связи, маркирует включение в социум новых членов или изменение статуса старых, служит приметой особого (сакрального) времени и особых событий»5. Следует также отметить, что эоническая поэзия выработала собственный набор заклинательных формул, призванных магически воздействовать на Время, Судьбу и Счастье.
У Исаковского императивы и синонимичные им грамматические формы, которые чаще всего являются оболочкой для заклинательных формул, таковы:
В стихотворении «1943-й год»: «Так этому и быть!», «И Гитлер больше пусть не ждет / Домой солдат своих, -- / Да будет сорок третий год / Последним годом их!» (251).