Во втором, «на 1944 год», использованы конструкции с союзом «чтоб»: чтобы «стереть с лица земли» «ненавистного врага»; чтобы его навсегда «погребли» снега; чтобы он бежал «в отчаянье домой / И чтоб уйти не смог»; чтобы земля отдохнула «от грохота атак» и итоговое «заклинание-тост» -- «Поднимем тост, мои друзья, / Чтоб это было так!» (262-263).
В третьем используются глаголы в будущем времени и суггестивные возможности повторов, нанизывание синонимов: «Мы вернемся, придем, / Мы увидим свой дом, -- / И да будет та встреча светла!» (275). Кроме того, в этом стихотворении, на победный 1945 год, четырнадцать раз использована «заклинательно-тостовая» анафора за: «за того, кто нас ждет», «за своих матерей», «за подруг, за друзей» и т. д. (275). Для сравнения: в стихах «на 1944 год» предложно-падежная формула «за <кого>» использована десять раз, в стихах «на 1943 год» -- один раз, как воспоминание о былом, довоенном счастье.
Таким образом, смысловая динамика использования такого топоса, как магические заклинательные новогодние формулы, в стихах Исаковского связана с «особыми событиями» и «сакральным временем»: от пожелания смерти врагу до заклинания тех, кто ждет солдат дома, и заклинания Времени и Судьбы, которые должны позволить солдатам вернуться домой живыми. Ситуация «событийная» превращается в «бытийную» (об этой антитезе см.: [Радионова: 29-60]).
Тост, как уже упоминалось, это и часть церемонии, ритуала. Собственно, о церемониальных тостах на Руси мы узнаем из записок иностранцев не ранее XVI в., когда «при дворе московского государя» возник обычай пить «за здоровье иностранных послов». В России краткие застольные речи становятся неотъемлемой частью светских праздников в Петровскую эпоху. Переход церемониальных тостов из придворной / политической культуры в культуру литературную, а именно стихотворную, затянулся почти на целое столетие. Сначала данный речевой жанр появился в стихах военно-патриотических, затем -- в новогодне-поздравительных. Следует отметить, что русская эоническая поэзия вплоть до 1820-х гг. застольных благопожеланий не знала. Объединение тоста и новогоднего поздравления в русской поэзии вероятно впервые происходит в дружеском послании П. А. Вяземского «1828 год»:
«Друзья! по вздоху, полной чаше За старый год! и по тройной За новый! Будущее наше Спит в колыбели роковой».
Вероятнее всего, именно жанр дружеского послания стал одним из «катализаторов» появления застольных тостов в нашей поэзии. «Друзья» в новогодних стихах Исаковского, хотя и производят впечатление реально существующих персонажей, являются топосом (той же дружеской застольной песни, например). Ср.: «И вот, друзья, мы здесь теперь -- / Наедине с войной. <...> / Друзья мои, бойцы» (251); «Друзья мои и весь народ, / Поднимем этот тост» (262); «Наливайте, друзья, / Поднимайте, друзья!» (275).
Нужно помнить, что большая часть военно-патриотической лирики Исаковского, в том числе новогодние стихи, является ролевой. Здесь, видимо, сказалась инерция привычного для поэта жанра песни с ее отличным от автора мужским или женским «я». Кроме того, Исаковский из-за серьезных проблем со зрением не мог принять участия в военных действиях даже в качестве военкора, как то было со многими его коллегами по цеху. И потому концепт «Друзья» в его стихах -- это все-таки и реалия -- пронзительное желание быть вместе со всем народом, друзьями и бить врага.
Архетипический для нашей литературы военно-патриотический стихотворный текст, архитектоника которого целиком строится на череде ритуальных тостов, был создан в эпоху Отечественной войны 1812 г. Им является «Певец во стане русских воинов» (1812) В. А. Жуковского. Это стихотворение обладает колоссальным и до сих пор до конца не выявленным художественным потенциалом как в способах и приемах создания образа врага, так и в мобилизации коллективного сознания на дело защиты родины и уничтожения захватчиков (ср.: [Кашкина]). Стилистические и образные переклички между произведением времен войны 1812 г. и «публицистической» поэзией 1941-1945 гг. разнообразны и многочисленны. Достаточно отметить, например, что «Певец...» написан чередующимся четырехи трехстопным ямбом. Но нас интересует мотив, который проявился в поэзии периода Великой Отечественной войны не столь уж и неожиданно, -- пожелание, с кубком (чашей, стаканом) в руках, смерти врагу.
У Жуковского здесь вполне узнаваемы библейские прежде всего ветхозаветные аллюзии:
«Наполним кубок! меч во длань!
Внимай нам, вечный мститель!
За гибель -- гибель, брань -- за брань, И казнь тебе, губитель!».
У Исаковского в стихах «на 1943 год» библейская образность остается на уровне приема фразеологизма и метафоры, связи которых со Священным Писанием и религиозным чувством оборваны:
«Мы встретим (Новый год. -- А. П) в грохоте боев, Взметающих снега,
И чашу смерти до краев Наполним для врага.
И вместо русского вина, --
Так этому и быть! --
Мы эту чашу -- всю, до дна --
Врага заставим пить» (курсив мой. -- А. П.) (251).
Романтическому «мечу во длани» Жуковского соответствует у Исаковского поднятое боевое оружие:
«В лесах, в степях, при свете звезд,
Под небом фронтовым,
Мы поднимаем этот тост
Оружьем боевым» (252).
«Звезды» и «небо» суть мифопоэтические «общие места» эонической поэзии, в которой с конца XVIII в. смена лет нередко стала изображаться на фоне космического пейзажа с участием «гостей» из иного мира. У Исаковского и Твардовского этот топос принял форму квазиреалистической пейзажной детали.
В литературоведении существует мнение о том, что «чаша смерти» в стихотворении Исаковского восходит к евангельскому сюжету о Гефсиманском саде и к словам (молитве) Христа «Да минует меня чаша сия» (Мф. 26:39) [Баруткина: 87-88]. Однако в Евангелии этот сюжет является реминисценцией ветхозаветной «чаши ярости», а также мотива Господней мести врагам избранного народа из Книги пророка Исаии:
«Воспряни, воспряни, восстань, Иерусалим, ты, который из руки Господа выпил чашу ярости Его, выпил до дна чашу опьянения, осушил» (Ис. 51:17);
«Так говорит Господь твой, Господь и Бог твой, отмщающий за Свой народ: вот, Я беру из руки твоей чашу опьянения, дрожди из чаши ярости Моей: ты не будешь уже пить их. И подам ее в руки мучителям твоим, которые говорили: тебе: “пади ниц, чтобы нам пройти по тебе”; и ты хребет твой делал как бы землею и улицею для проходящих» (Ис. 51:22-23) (об идиоме см.: [Шулежкова: 142, 174]).
Появление в русской поэзии мотива новогоднего тоста («спича») в связи с военными событиями точно датировать не представляется возможным. В 1870-е гг. мы находим его в стихотворных фельетонах В. П. Буренина о франко-прусской войне; возможно, такие стихи могут обнаружиться в периодике времен Крымской войны, когда краткие застольные пожелания стали неотъемлемой частью чествований защитников Севастополя. В годы Первой мировой и Гражданской войн военно-патриотические тосты, приуроченные к Новому году, были распространены уже повсеместно. Среди авторов подобных стихов -- В. В. Князев (1913), Н. Я. Агнивцев (1916), В. Я. Брюсов (1917-1918), М. И. Цветаева (1921-1922) и др.
Остановимся здесь только на цветаевских стихах, но прежде стоит напомнить, что сама традиция подводить итоги политическим событиям уходящего года, обычно военным победам, была введена в нашу литературную культуру «петербургскими немцами» -- одическими поэтами 1730-х гг. -- как отклик на русско-турецкие конфликты в царствование Анны Иоанновны [Петров, 2009: 56-68].
Нам уже приходилось писать о новогодних стихах Цветаевой [Петров, 2015]; дополню прежние свои наблюдения. Как новогодний тост построено одно из трех ее эонических стихотворений периода Гражданской войны -- «Новогодняя» (15 января 1922 г.). По своему пафосу оно весьма далеко от стихов Исаковского, тем более что Цветаева воспевает Белое движение, поэтому сперва уделим внимание поэтике -- а именно: двум художественным деталям и некоторым идеологическим сходствам двух поэтов. Первая деталь -- форма обращения (апеллятива) автора к единомышленникам, вторая -- наименование сосуда, из которого пили, провозглашая тост.
В новогодних стихах Исаковского, как помним, круг тех, к кому обращен тост, последовательно обозначен словом «друзья», хотя в его поэзии военных лет частотно и слово «товарищ(и)». Тем не менее как апеллятив более характерно выражение «друзья»; ср. в том же «В прифронтовом лесу»: «Сидят и слушают бойцы -- / Товарищи мои», но -- «Идем, друзья, идем!» (229-230). Цветаева чередует в «Новогодней» два слова-апеллятива -- «братья» и «товарищи». При всей неуловимости смысловых оттенков в этих трех синонимичных поэтизмах, обозначающих один «экзистенциальный архетип» (ср. выше в стихах Твардовского), есть все-таки и ощутимая разница в использовании их двумя поэтами. Полагаем, что интимно-личностное «друзья» у Исаковского, ближайшим образом восходящее, по нашему мнению, к жанру дружеского послания, является неким «психотерапевтическим» восполнением невозможности для поэта участвовать в боевых действиях, бок о бок с близкими людьми. У Цветаевой, которая тоже в боях не участвовала, но имела в виду своего мужа С. Эфрона, говорится о боевом братстве / товариществе (Белая армия / эмиграция), а слово «братья» употреблено ею еще и в национально-этническом смысле, как «братья-славяне» (русские и чехи). Ср.:
«Братства славный обряд За наш братственный град Прагу -- до -- хрусту Грянь, богемская грань!
Грянь,
Кружка о кружку!»
Итак, (богемская) кружка. Из толстого стекла или хрусталя, граненая, с железной крышкой (ср.: «как сталь об сталь»). Таков сосуд, которым в Праге остатки Добровольческой армии поднимали тост за новый 1922 г. Национально специфичный и нечастый в русской поэзии, он несет на себе оттенок демократичности (ср. известную державинскую «Кружку» (1777)) в сравнении с романтическими «кубками», «чашами» и «бокалами».
У Исаковского находим динамику в использовании номинаций сосуда для тоста. В стихах 1942 г. это метафора -- библейская «чаша смерти», из которой, напомним, врага заставляют пить «русское вино». Сами же русские воины поднимают тост «оружьем боевым» (тоже метафора). В стихотворении 1943 г. конкретного наименования нет, есть лишь оборот «поднимем тост» и многократная конкретизация того, за что его поднимают. В третьем стихотворении, «на 1945 год», появляются «чарки»: «Наши чарки осушим до дна!». Как именно представлял Исаковский чарку, сказать трудно, ибо ее внешний облик в течение многих веков менялся очень сильно. Скорее всего, это поэтизм с отсылками к старинному русскому происхождению сосуда (ср. выше: «русское вино»). О ритуальных смыслах тоста я уже писал; следует добавить, что у Цветаевой, как и у Исаковского, тоже появляется известная формула -- «русский Бог»:
«Еще жив -- русский
Бог! Кто верует -- встань!
Грянь, Кружка о кружку!»
История этого оборота прослеживается в статье С. А. Рейсера [Рейсер]; здесь важно отметить, что он присутствует в «Певце...» Жуковского и что Цветаева освобождает это выражение от устойчивых иронических обертонов, приданных ему П. А. Вяземским еще в 1828 г., возвращая «русскому Богу» его исходное, серьезное значение. Для советского исследователя в 1961 г. это -- набивший оскомину штамп, «реакционная», «официальная формула русского самодержавия», «квасного патриотизма» и т. п. С. А. Рейсер констатировал, что «русский бог погибает, просуществовав приблизительно столетие» и что в патриотических стихах на момент 1914 г. эта формула уже не встречается [Рейсер: 69]. Как видим, Цветаева в 1922 г. использует данную идиому в первоначальном ее значении: «русский Бог» -- покровитель и спаситель русского народа в годину бедствий. По сути, библеизм «чаша смерти» у Исаковского и формула «русский Бог» у Цветаевой в исконных своих смыслах означают одно и то же -- Божественную помощь избранному народу.
Можно сделать вывод о том, что у Цветаевой -- в открытой форме, у Исаковского -- в завуалированной, неосознанной -- обнаруживается желание стать Певцом национального единства («братства» ли, «товарищества» ли) и данным только Поэту оружием -- Словом -- заклясть в сакральный временной момент врага и Судьбу.
После 1945 г. «экзистенциальные архетипы» поэзии о войне отошли на второй план и «серьезная» составляющая ритуального «фронтового» тоста себя исчерпала. Можно было, следовательно, вновь обратиться к «несерьезной», опробованной еще до войны. Шуточное, а возможно, фельетонное, стихотворение Исаковского «Застольная бесконечная. На все случаи жизни»11 классифицируется как новогоднее по дате написания -- 31 декабря 1948 г. -- и по первому куплету. Песня состоит из восьми пронумерованных фрагментов -- неизменного 8-стишного рефрена и 8-стишных же куплетов с варьирующимися деталями. В конце стихотворения поставлена цифра «9» и написано «и т. д.». Подразумевается, что продолжение легко сочинить на любой другой праздник. В рефрене содержится предупреждение о том, «что и водка и вино / Вред приносят людям». В первом куплете говорится о праздновании Нового года, о том, что «раз уж собрались мы вместе», то «придется по маленькой выпить», а потом, «чтоб не обидеть хозяев», налить еще по одной. В последующих куплетах перечисляются семь других случаев из жизни советского человека, подходящих для тостов: именины, Первое мая, свадьба, «прибавленье» в семье, «праздник Октябрьский», поступление в институт, «за наше здоровье». Набор ситуаций эклектичный; заметно лишь, что объединены здесь праздники государственные и частные, семейные. Праздник Нового года (не забудем: сакральный временной момент) как бы дает начало годовому циклу радостных событий в жизни всей страны, счастливых случаев в жизни советского человека и... все того же пьянства. Последнее подано в этих стихах как традиция, но и как неизбежное зло. В целом «Застольная бесконечная» представляет собой шуточную зарисовку из послевоенного советского быта.