Через десять лет Исаковский напишет небольшое стихотворение на наступление 1958 г. (позднейшее название -- «Тост»):
«Мой тост, и слово, и присловье -- За правды сущей торжество, За светлый разум, за здоровье, За честь народа моего!
За славный труд, за подвиг новый, За свет, что светит нам вдали;
За мир, где хватит счастья вдоволь
Для всех людей, для всей земли!» (334)
Ключ к истолкованию этих восьми стихов кроется, возможно, в факте его публикации в газете «Правда» -- в номере от 1 января 1958 г. под заглавием «Пожелание». Адресовано оно, следовательно, всему советскому народу и выражает официальную точку зрения. Последняя довольно абстрактна: в поздравлении практически не угадывается какой-либо узнаваемый исторический контекст (в отличие, например, от других стихов Исаковского к государственным праздникам и юбилеям). В этом отношении его «оттепельный тост» заметно разнится от «фронтовых», два из которых тоже были опубликованы в первоянварских номерах «Правды». А ведь прошедший, 1957 год был и в СССР, и в мире насыщен разнообразнейшими и даже эпохальными событиями: Н. С. Хрущева едва не сняли с поста первого секретаря ЦК КПСС; в Москве был открыт VI международный фестиваль молодежи и студентов; наша страна вывела на околоземную орбиту два спутника, второй из них -- с собакой Лайкой; была запущена первая в мире межконтинентальная баллистическая ракета; в конце 1957 г. был спущен на воду атомный ледокол «Ленин»; в прокат вышли кинофильмы «Тихий Дон», «Хождения по мукам», «Летят журавли», «Коммунист», «Высота». Очевидно, что можно было написать блистательный «годовой отчет» о событиях в стране -- «панораму истории» [Радионова: 36], ведь жанровый формат новогоднего стихотворения это допускал и прецеденты в нашей поэзии имелись. Однако у Исаковского находим лишь «общие места» новогодних поздравлений и в целом тостов-здравиц, прежде всего топос «нового счастья» и его подходящие к эпохе «оттепели» словесно-образные репрезентации. С одной стороны, поэт избежал славословий в адрес конкретных лиц, что составляло один из модусов эонической поэзии, с другой -- складывается ощущение, что он вновь хочет заклясть Время, но теперь уже по-другому -- не прямо, как во время войны, а словно желая «не сглазить» налаживающуюся в стране жизнь.
Совсем в иной тональности выдержано последнее новогоднее стихотворение поэта, которое было опубликовано уже в посмертном издании его сочинений -- «Никто мне в детстве не дарил игрушек. У новогодней елки» (дек. 1972 г.). Оно и традиционно, и уникально. Немало русских поэтов задумались в конце декабря о том, как они провели год уходящий и что их ждет в предстоящем. Одни выбрали для своих стихотворений элегический код (Д. В. Веневитинов, Н. М. Языков, А. В. Кольцов и др.), другие -- горацианский (Г. Р. Державин, И. М. Долгоруков) или псалмодический (В. К. Кюхельбекер). Отзвуки всех трех кодов в произведении Исаковского имеются. Уникальность же его состоит в том, что это единственное из полутора сотен русских эонических стихов XVIII-XX вв., в котором автор пишет о всей своей жизни, а не о прошедшем годе. Перед нами, иными словами, исповедальное произведение, написанное, видимо, в больнице (см.: [Аннинский: 317]), -- «панорама судьбы» [Радионова: 36]. Тосты, официальные и коллективные, наконец закончились. Теперь, перед последним в жизни новолетием, можно оглянуться на свое прошлое и просто помечтать о том будущем, которому уже не суждено случиться. Все, кто близко знал Исаковского, говорили о его открытости, искренности и честности; один из его ближайших друзей, А. Т. Твардовский, подчеркивал верность Исаковского двум «исходным принципам художнического отношения к действительности -- искренности и правдивости». У Исаковского, отмечал его младший друг, есть «слабые стихи. Он говорит иногда слова готовые, взятые из привычного слуху лексикона газет, но о нем никогда нельзя сказать, что он говорит слова, в которые сам не верит».
«Никто мне в детстве...» является у Исаковского так называемым «последним стихотворением» (см.: [Петров, 2018]). Как феномен культуры, как «поэтический текст особого типа» это понятие рассматривает в своей антологии-монографии «Последнее стихотворение 100 русских поэтов XVIII-XX вв.» Ю. В. Казарин. Исследователь справедливо указывает, в частности, на его экзистенциальную природу [Последнее стихотворение...: 17, 39, 48]. Замечу, что ни одно произведение Исаковского в эту антологию не вошло, хотя целый ряд их хорошо вписывается в парадигму «Последнего стихотворения».
В «Никто мне в детстве.» описаны, по сути, две «ситуации крушения», или «провала» (К. Ясперс). Первая была задана Судьбой: в детстве у героя не было ничего -- игрушек, праздничных подарков, книг, путешествий, школьной формы. Неожиданным образом он оказывается похож на персонажа сказок о «горе-злосчастье»: «Что хорошо -- к другим само катилось, / А что плохое -- доставалось мне.». Об этом Исаковский неоднократно писал в горьких стихах о своем детстве. «Случай», «страдание», «ненадежность мира» -- эти «пограничные ситуации» были, однако, преодолены, но не самим автобиографическим героем, а. другим Случаем:
«Но я отнюдь не жалуюсь на это
И не ищу спасительной статьи:
С тех пор как взвился жаркий стяг Советов,
Все жалобы рассмотрены мои;
Все судьбы изменилися людские,
И, с вещим словом ленинским в душе, Мы за полвека сделались такие, Что нам весь свет завидует уже».
Речь явно идет о материальных и социальных благах, полученных самим автором, во-первых, и о коллективистских ценностях жителей «страны Советов», во-вторых. Строфы эти примыкают также к «лениниане» Исаковского. Далее в стихотворении описывается вторая «пограничная ситуация», которую ни советская, ни другая власть одолеть не в силах, ибо она -- бытийная. Возникает эта ситуация, когда у героя есть, казалось бы, все:
«И все мои несчастья и ненастья
Давно прошли. Рассеялись давно.
И жить бы мне, забыв про все невзгоды, -- Просторно, щедро, а не как-нибудь.
Да только жаль, что быстро тают годы И их уже никак нельзя вернуть».
«В пограничных ситуациях, -- писал К. Ясперс, -- или обнаруживается ничто, или становится ощутимым то, что подлинно, несмотря на всю мимолетность мирового бытия» [Ясперс: 25]. В случае Исаковского «обнаруживается ничто», ибо ему не о чем и не о ком вспомнить, кроме первой «ситуации провала» и того, как она была исправлена властью. Это значит, что «подлинность» бытия оказалась мнимой. Как же реагирует всесоюзно известный поэт на «ситуацию крушения»? Одним из естественных, спрогнозированных все тем же немецким философом способов: хватается «за иллюзорные решения и успокоения» [Ясперс: 25].
Первое прямо названо Исаковским «пустым искушением»:
«Ах, если б сбросить лет хотя бы двадцать, А если можно, то и двадцать пять!
Лет двадцать пять... Пустое искушенье!».
Второе -- иллюзорно:
«И все же, все ж мне очень бы хотелось Увидеть мир в грядущем бытии.
Я б сделал все, что нынче не успелось, И думы б все додумал я свои.
И сверх того -- пускай совсем не первым! На Марсе и, конечно, на Луне Я побывать хотел бы. И наверно, Прогулку эту разрешили б мне».
Л. Аннинский увидел в этих словах шутку [Аннинский: 317], но стоит добавить -- горькую. Ведь даже эту мечтательную «прогулку» могут не разрешить. В сакральный временной момент вдруг сблизились прошлое / детство и настоящее / старость -- сблизились в ощущении Исаковским свободы и «подлинности» бытия. Детство запомнилось поэту бедностью и невозможностью реализовать свои желания; в зрелом возрасте пришло материальное благополучие, но осталась все та же невозможность реализовать свои, личные желания, хотя советскому народу «в руки отданы» Земля и близлежащие планеты. Последняя мечта автора -- тоже, в сущности, отголосок детской романтики: открыть, увидеть невиданное, совершить путешествие, тогда -- по проливу Лаперуза, сейчас -- на Луну. Мечты о космическом путешествии, как и ряд других мотивов и образов в стихах Исаковского, одновременно являются и реалией, и «общим местом» эонической поэзии. Иносказательно желание побывать в «ином», неземном пространстве равносильно желанию оказаться на «том свете», т. е. умереть. Контакты с гостями с «того света» встречаются в русской эонической поэзии, которой в целом свойственны духовидческие мотивы и которая, в общем, трансцендентна по своим устремлениям (см.: [Петров, 2009]). Но, кажется, только Цветаева в своем знаменитом «Новогоднем» (1927) описала «путешествие» Поэта (Р. М. Рильке) на «тот свет». Для советских писателей-атеистов такое видение темы и такое разрешение «пограничной ситуации» были невозможны.
Новогодние стихи Исаковского стоят в стороне от магистральных путей, по которым шло развитие как его лирики, так и всей советской поэзии. Можно утверждать, что 1942-1948, 1957, 1972-й -- это годы-«вехи» жизненного опыта поэта, запечатлевшие значимые для него и/или для всей страны события. По складу своего дарования Исаковский не был склонен к философским медитациям: на эти последние, кроме того, не было и государственного «заказа». В последнем своем новогоднем стихотворении поэт оговорился: «И думы б все додумал я свои». «Думы», так или иначе, все равно находят выход в поэтическом высказывании: в «общих местах» жанра, в используемых приемах, в повторяющихся мотивах и пр. Новогодние стихи оказались подходящей для воплощения «недодуманных дум» содержательной формой.
Так, три «фронтовых» тоста запечатлели, прежде всего, страх писателя и всего советского народа перед Смертью и «ненадежностью мира» (К. Ясперс); затем -- чувство «вины» Исаковского перед самим собой и народом, «товарищами и друзьями» из-за невозможности участвовать в боях, бить врага; наконец, желание Словом, тостом «заклясть» враждебные силы и тем приблизить победу.
Шуточный послевоенный тост отразил, как кажется, тот факт, что жизнь в СССР начала входить в мирную колею. Знаком намечающейся стабильности стало возвращение к устоявшейся череде праздников -- манифестаций счастливых событий в стране и в жизни отдельно взятого советского человека. В официальном тосте «за 1958 год» осторожно выражена традиционная для жанра идея «нового счастья» с акцентом на мотиве мирных трудовых подвигов советского народа.
«Последнее стихотворение» Исаковского -- сугубо личное, исповедальное, но даже здесь «я» неотделимо от «мы». В преддверии Смерти успешный, популярный, всенародно известный советский поэт пытается найти прибежище своим «недодуманным думам», своим детским мечтам -- какому-то странному для него чувству, которое мы предлагаем назвать, следуя за философами-экзистенциалистами, «ситуацией крушения». Всю жизнь ведомый и сохраняемый советской властью, он вдруг осознал, что перед последним его рубежом ни эта власть, ни дарованное ею счастье, ни «природа-мать» не могут предложить ему «спасения и освобождения» (К. Ясперс). С горькой иронией Исаковский афористично написал об этом в другом своем «последнем стихотворении» -- «С прежним другом я свиделся...» (1969):
«Всем бессмертия хочется,
А бессмертия -- нет».
Но поскольку «спасение и освобождение» могут дать лишь «универсальные религии спасения» [Ясперс: 25], Исаковский, человек атеистических убеждений, ушел из жизни -- для читателей его «последних» произведений -- с сознанием собственной несвободы и неподлинности существования, хотя свой «Памятник» -- свои песни -- он воздвиг еще при жизни.
«Новогодний цикл» Исаковского является и частью «новогоднего текста» русской литературы. Здесь следует выделить два момента. Первый: новогодний военно-патриотический стихотворный тост, окончательно сформировавшийся в годы Первой мировой войны, стал в период Великой Отечественной одной из многих жанровых форм, способствовавшей мобилизации русского национального сознания, единению народа перед лицом смертельной опасности. Второй момент: эта форма унаследовала ряд архаичных -- дохристианских и христианских -- топосов. Среди них: переживание новогоднего пограничья как сакрального времени, ритуальные магические формулы, заклинающие Смерть, Время и Судьбу, библейский архетип богоизбранного народа, находящегося под защитой Божества.
Литература
1. Исаковский М. В. Стихотворения / вступ. ст., сост. и прим. В. С. Бахтина. М.; Л.: Сов. писатель, 1965. С. 275. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с указанием страницы в круглых скобках.
2. Твардовский А. Т. Собр. соч.: в 6 т. М.: Худож. лит., 1977. Т. 2. С. 51.
3. Вяземский П. А. Сочинения: в 2 т. М.: Худож. лит., 1982. Т. 1. С. 167.
4. Жуковский В. А. Полн. собр. соч. и писем: в 20 т. / ред. О. Б. Лебедева и А. С. Янушкевич. М.: Языки русской культуры, 1999. Т. 1: Стихотворения 1797-1814 гг. С. 227.
5. Цветаева М. Собр. соч.: в 7 т. М.: Эллис Лак, 1994. Т. 2. С. 85.
6. Исаковский М. Собр. соч: в 4 т. М.: Худ. лит., 1968. Т. 2. С. 312-316.
7. Исаковский М. В. Стихотворения / сост. А. Исаковская; автор предисл. Н. Старшинов. М.: Современник, 1988. С. 329.
8. Аннинский Л. А. Век мой, зверь мой...: русское, советское, всемирное свидетельство стиха. -- Иркутск: Сапронов, 2004. -- 656 с.
9. Баруткина М. О. Мотив моление о чаше в русской поэзии периода Великой Отечественной войны // Уральский филологический вестник. Серия: Драфт: Молодая наука. -- 2018. -- № 5. -- С. 82-90.
10. Даренский В. Ю. Война как духовная инициация: экзистенциальные архетипы в русской поэзии о Великой Отечественной войне // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия: Философия. Филология. -- № 1 (15). -- С. 90-108.
11. Добренко Е. Искусство ненависти: «Ярость благородная» и насилие в советской культуре периода Второй мировой войны // Русская литература. -- 2019. -- № 3. -- С. 217-228.
12. Железный А., Шемета Л. Песенная летопись Великой Отечественной войны. -- Киев: Современная музыка, 2010. -- 266 с.
13. Кашкина Л. И. Традиции русского ораторского искусства в гражданско-патриотической лирике В. А. Жуковского // Жуковский и литература конца XVIII-XIX века. -- М.: Наука, 1988. -- С. 132-152.
14. Кукулин И. В. Лирика советской субъективности: 1930-1941 // Филологический класс. -- 2014. -- № 1 (35). -- С. 7-19.
15. Петров А. В. Новогодняя поэзия в России: от Тредиаковского до Бенедиктова. -- Магнитогорск: МаГУ 2009. -- 267 с.
16. Петров А. В. Новогодние стихи М. И. Цветаевой и традиции русской эонической поэзии // «Если душа родилась крылатой...» Материалы VII Международных Цветаевских чтений в Елабуге. -- Елабуга: ЕлТИК, -- С. 222-238.
17. Петров А. В. «На новый 1842-й год» А. В. Кольцова: опыт контекстного прочтения «последнего стихотворения» // Libri Magistri. -- 2018. -- Вып. 5. -- С. 48-59.
18. Последнее стихотворение 100 русских поэтов XVIII-XX вв. / авт.-сост. Ю. В. Казарин. -- Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2011. -- 552 с.
19. Поэзия Великой Отечественной войны: эстетика, проблематика, жанрово-стилевые тенденции: уч.-мет. пособие для студентов / сост. О. А. Дашевская. -- Томск: Изд-во Том. ун-та, 2016. -- 136 с.